Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

на содержание посольств и представительств. Продажа заграничных активов — экстраординарная мера, Гитлер прибегнул и к ней. Значит, дела Германии не так хороши, а позиции не так сильны, как все это хотелось бы представить. Гитлер — банкрот.

— Вот он и начнет войну, — тихо ответил Шушниг. — Так всегда поступают, когда хотят поправить дела.

Дворник пристально посмотрел в лицо канцлера:

— С кем же он поведет войну? С Чехословакией, Францией, Россией? В таком случае, вспомните опыт Наполеона, Курт. Прежде чем форсировать Неман, он покорил Европу. Испанию, Германию, Пруссию, Польшу, Австрию… Вам ничего не показывает историческая параллель? Гитлер рассчитывает не только подчинить себе экономику соседей, но и поставить под свои знамена их армии. Вот тогда он действительно начнет большую войну. Вы согласитесь служить военной машине рейха? Просто так, во имя гибели большевистской идеи отдать Берлину австрийский национальный доход и австрийских юношей? И вас не будут тревожить по ночам души русских, погибших вместе со своей идеей? Вы христианин. Курт!

Шушниг молчал, думая о предстоящей через неделю встрече с Гитлером: «Вот о чем Гитлер будет говорить со мной… Теперь я убежден в своей догадке… Все же следовало придать большее значение сведениям из Берлина, что 1 октября Гитлер собирается начать поход против СССР. Напрасно я счел эти сведения чисто пропагандистским трюком. Дворник ведь не случайно говорит о гибели русских и войне с большевистской идеей… Если Гитлер начнет поход на Восток, он наверняка забудет и об Австрии, и о Судетах. Польша с радостью пропустит вермахт к границам ненавистного соседа».

— Конечно, я по-христиански скорблю об участи русских. Но они отвергли бога и подняли руку на миропомазанника. Их судьба, очевидно, предрешена, — сухо заговорил Шушниг. — Небо карает грешных. Однако, скорбя о невинно убиенных, я должен думать о своем народе. Почему бы мне не выслушать Гитлера? Скажи он прямо, чего он хочет… Я имею в виду конечные цели… Можно же найти приемлемый для всех выход. Вопрос аншлюса и автономии Судет мог бы быть снят…

— Вы полагаете? — резко спросил Дворник. Или в Вене уже обсуждалась идея о сплочении малых европейских народов вокруг рейха? Неужели она согрела Шушнига? Не ожидал он подобной наивности от канцлера Австрии. — Но может быть, Курт, уместнее сплотиться в борьбе с общим злом — чехам и австрийцам против немцев?

— У Чехословакии союзные договоры с СССР и Францией. Есть ли смысл Бенешу искать опоры еще и в Австрии? — с сомнением спросил Шушниг.

«Боже мой, — поразился Дворник, — он в своем великоавстрийском шовинизме даже не понимает, что это ему предлагается реальная опора! Та самая, которую он так долго и безуспешно ищет!»

— Смысл есть в любом антинацистском пакте! — в сердцах воскликнул профессор. — Что же касается ваших попыток договориться с Гитлером… — Дворник усмехнулся. — Разве речь об опоре! Речь о совместных действиях.

«Каких? — горько подумал Шушниг, но промолчал. — Господи, нужно только продержаться до 1 октября, дождаться, когда Гитлер увязнет в скифских степях… И что Бенешу равняться со мной! Бенеш рискует всего лишь районом, я — всем государством. Нет, мы с Бенешем не поймем друг друга. Судеты!.. Если бы речь шла, допустим, о Штирии, я отдал бы, чтобы спасти целое. Отдал же я Муссолини Южный Тироль и тем получил покровительство итальянцев. Кто знает, уступи Бенеш Судеты Германии, Гитлер мог бы предоставить чехам ряд гарантий. Разумеется, если они откажутся от помощи Франции и России. Вот причина, по которой и я откажусь от предложений Дворника».

— Договариваясь с вашим президентом, — сказал решительно, — я буду вынужден вступить в коалицию, где уже состоят Блюм и Сталин. Вряд ли я буду понят.

— Отчего же… — возразил Дворник. — Это достойно — получить сильных союзников. Когда речь идет о жизни и смерти, незачем лезть в идейные тонкости и продолжать проклинать большевиков, к тому же подобный способ общения с Россией давно вышел из употребления. Настоятель Кентерберийского собора…

— Для меня это невозможно, — оборвал Дворника Шушниг.

— Допустим, — настаивал тот. — Я тоже не буду родниться с красными и в гости к коммунистам не пойду. Но сейчас следует думать не только о нас, о личностях, стоит думать о тех массах, которые стоят за нами, о народе, Курт. Зачем приносить народ в жертву упрямству и амбициям?

— Я заключу договор, о котором вы так горячо говорите, и в стране начнется фашистский путч, опять-таки пострадает народ.

— Путч… — задумчиво повторил Дворник. — Возможно. Но ведь и против путчистов вы будете не одиноки. У нас, чехов, крепкая армия, и идеи национал-социализма не растлевают ее в отличие от вашей армии.

— Вам и это известно, — уронил Шушниг мрачно.

— К тому же путч, — не обращая внимания на эти слова, продолжил Дворник, — еще одно свидетельство военной слабости Гитлера. Он берет на испуг, рассчитывая на разобщение тех государств, в которых заинтересован как в плацдарме и экономическом подспорье.

— Значит, пока Гитлер слаб, следует пустить на свою территорию сильных русских?

— Можно и без русских. Вы и Бенеш. Может быть, еще румыны, югославы, поляки…

— Беку я не верю. Он авантюрист. Румыны сами вот-вот примут фашизм как государственную политику. Действия югославов я прогнозировать не берусь.

— За сепаратные переговоры с Бенешем я ручаюсь, Курт. И готов принять на себя миссию их подготовки.

— Благодарю, — коротко ответил Шушниг. — Не смею обременять вас.

И они заговорили о музыке. Правда, оба старались не упоминать имен Герберта фон Караяна или Бруно Вальтера, не вспоминать постановок Ла Скала. Лишь бы ненароком не вернуться к политике.

VIII

Ночью из Яхимова привезли раненого, механика гаража. Прострелены ноги — задета берцовая кость.

Доктор Гофман поместил его у себя дома. Отправлять в клинику рискованно, генлейновцы это быстро узнают. К сожалению, уже был опыт, когда раненного генлейновскими молодчиками прямо из госпиталя отправили в тюрьму. Его же и обвинили в организации провокационной перестрелки. Прокурор оказался членом Судето-немецкой партии.

Наконец механик уснул, Гофман оставил его одного, чтобы самому немного отдохнуть. Поднялся в кабинет. В одиннадцать нужно слушать радио. Тронул ручку настройки. Попалась ближайшая станция: Карловы Вары. Гофман узнал голос Генлейна. Они были знакомы. Когда-то этот голос подавал команды на занятиях лечебной гимнастикой в курортной поликлинике — Конрад Генлейн служил там инструктором физкультуры. Сейчас Генлейн подавал команду к созыву съезда Судето-немецкой партии. «На нашем съезде, — хрипло кричал в микрофон Генлейн, явно подражая берлинскому фюреру, — необходимо первым делом точно определить территорию, населенную в Чехословакии немцами, и предоставить ей полное национальное самоуправление, заменить чиновников-чехов немцами и предоставить полную свободу для нашей пропаганды. Это минимальные требования…»