Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Дорн еще раз сдержанно кивнул Пойнту и направился к выходу.

У гардероба он увидел Вольфганга Гаука. Он о чем-то отчаянно спорил с пожарным. Дорн не стал подходить к ним и вмешиваться в разговор, хотя понял, что Гауку нелегко — в споре верх одерживал пожарный. «Кто же проводит конференцию, — усмехнулся Дорн, — если даже вопросы пожарной безопасности решает абверовский офицер?»

Лицо пожарного показалось знакомым. Дорн вгляделся и прибавил шагу, чтобы уйти от ненужной сейчас встречи. Это был Борис Лиханов — добрался все же до Вены… Лиханов тоже, очевидно, узнал Дорна. Но почему на его лице застыла такая гримаса, словно он увидел привидение?

Сегодня утром Лиханова вызвал Эбхарт.

— Борис… — начал он, подбирая слова, видимо, чтобы Лиханов лучше понял его. Манеру говорить с иностранцем, как с ребенком, на его полуломаном или крайне упрощенном языке, да еще и погромче, Лиханов приметил давно и относился к ней с терпением. — «У трех сестер», это пивная, сейчас там… конференция коричневых… Нам следует предупредить все возможные возгорания. А поскольку языком вы владеете недостаточно, вот вам пачка памяток о противопожарной безопасности. Разложите листовки… то есть памятки в зале конференции. Так, в ложе прессы необходимо напомнить о предупреждении возгорания. Да и президиуму полезно знать…

Лиханов молча взял пачку памяток, перетянутую бумажной лентой. По пути скуки ради глянул текст памятки — и присвистнул. В первых строках казенным слогом оповещалось о правилах поведения при возникновении пожара. Но потом…

«Австрийское гау — нет! Австрийская Республика — да! Долой слуг фюрера! Как может австриец-католик мечтать о соединении с протестантской Германией? Чтобы дать австрийцам свободу и благополучие, следует рассматривать наши внутренние проблемы с социальной, а не национальной точки зрения. В этом ваша основная ошибка, господа пангерманцы и профашисты. Лучше, пока не поздно, вдумайтесь в цифры, которые вы хотели бы проигнорировать: на выборах в парламент за великогерманскую партию и ландбунд было подано в 1930 году всего двенадцать процентов голосов, а за национал-социалистский союз, более известный как филиал НСДАП, всего три процента. Среди австрийцев нет «пятой колонны», на которую вы так надеетесь. В нашей красавице Вене куда больше борцов Красного фронта, чем штурмовиков. И не надо лгать, что правительство боится плебисцита, который проголосует за аншлюс! Этого народного голосования боитесь прежде всего вы, господа. Правильно, что гауляйтер Вены Тавс оказался за решеткой. Всех вас туда, господа! За измену родине и народу! Да здравствует свободная Австрия!»

«Написано довольно безыскусно, словно нижний чин писал… У нас в полку большевики так же агитацию вели — на наглядных примерах, на разоблачениях, на цифирках… Для доходчивости. Для безлошадных. А мне предлагается подсунуть писульку. Но почему предлагается мне? — на секунду задумался Лиханов и понял, — если коричневые схватят меня за руку, я же начну на своем дурном немецком объяснять с упорством идиота, что распространяю противопожарные листовки, и всем станет ясно, что я не ведаю, что творю, ибо, не зная достаточно хорошо язык, не могу прочитать текст целиком. А если придут с вопросами в пожарную часть, то, кто и когда подменил памятки прокламациями, там знать не знают. Хоть в типографии, хоть на складе. Неплохо придумано…» — и Лиханов понял, почему с таким пристрастием Эбхарт интересовался при первой встрече его отношением к фашистам.

Деловито и собранно Лиханов перед началом конференции обошел зал, разложил памятки. Потом пожурил хозяина за узкий проход в гардеробе — при панике может возникнуть «пробка». Но хозяин переадресовал инспектора пожарной охраны к представителю арендаторов помещения. А этот немец ничего не хотел понимать. Не желал убрать стенды с плакатами в холл или вестибюль, унести в подсобки пачки газет — видно, притащили из Берлина или Мюнхена свои агитки. Разговор перешел на повышенные тона. И в этот момент Лиханов увидел Дорна.

«Опять этот Дорн. Не успел я от него в Лондоне отделаться, он уже здесь… А ведь богат. На его месте сидеть бы тихо и спокойно под вечным шведским нейтралитетом, ни о чем не думать, денежки считать. Так нет же! Честолюбие или страсти низкие?.. А может, он вообще шпион и о нем нужно сообщить куда следует? Впрочем, он мне помог. Без его денег я бы так и мыкался бы в Лондоне. И не все ли мне равно, кто он… Впрочем, нет. Теперь мне важно, кто есть кто… Такие, как Дорн, противостоят таким, как Вайзель», — Лиханов с ненавистью смотрел в спину уходящего Дорна.

X

Шушниг не знал, что в Гитлере умер актер. Он готовился к встрече с главой государства. А надо было — к представлению театра абсурда.

Утром 12 февраля Шушниг любовался яркими фигурками лыжников на дальнем склоне Бергхофа, хорошо видного из большого окна виллы.

Вчера, едва австрийский канцлер вышел из машины, Гитлер сказал теплым голосом: «Как я счастлив, когда бываю здесь!» — и обвел рукой панораму.

Они прошли к широкой террасе, нависшей над крутым обрывом.

— С каким удовольствием я навсегда остался бы здесь и занялся только живописью, — Гитлер искренне улыбался. — Ведь я художник! Но нация призвала меня. И я верен долгу, — Шушниг услышал тяжкий вздох.

Фюрер поник головой и, взяв гостя под руку, повел его к вилле. На пороге поднял руку кверху, указав на вершину горы:

— Я хочу, чтобы у рейха было три столицы. Административная — Берлин. Столица партии — Мюнхен. И эта, столица красоты… Здесь будет ее центр.

Вечером Шушнигу дали так называемый малый прием. В беседе тщательно обходили все острые вопросы. «Гитлер держится со мной любезно, — обрадованно думал Шушниг. — Как и положено держаться с человеком, в котором заинтересован. О чем он будет говорить? О льготных займах? О заводах Линца? Я соглашусь на все…»

А Гитлер говорил о Моцарте, о Вагнере… Рисовал радужные перспективы создания в Линце картинной галереи… Я сам, повторял он, сам подберу экспозицию. Это моя родина. Я не могу не отдавать ей должного.

Расстались они рано. Гитлер намекнул, что состояние его здоровья требует соблюдения строжайшего режима. Шушниг спал на удивление крепко.

…От вчерашней актерской любезности Гитлера не осталось и следа. Перед Шушнигом стоял затянутый в полувоенный френч прагматик. Гитлер далее не предложил присесть, хотя — Шушниг заметил — стулья у овального стола посреди кабинета отодвинуты, перед каждым стулом стопа документов. Что это? Предложения германской стороны? Проект соглашения?

Гитлер отчеканил:

— Вы, вероятно, думаете, что сегодня между нами должна состояться последняя беседа об условиях аншлюса? Но я