Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

истории медных копей Нью-Корнелии, с древними касками шахтеров, ржавыми кирками и прочими железяками, которым и названия-то нет. Кое-где лежат отполированные минералы, извлеченные из самого сердца карьера, – шаттукит и малахит, блестящие, как фульгуритовый кулон, который Энди носит не снимая. На стенах висят топографические карты, плакаты и старые черно-белые фотографии, показывающие, каким был Ахо, когда процветал, какие в нем жили люди, ныне покойные, и как распускались пустынные растения после давно прошедших дождей.

«Индейская деревня, 1947». «Мекс-Таун, Ахо». «Снег в Ахо».

Со смотровой площадки видно, как к северу и западу простирается свалка шахтных отходов, целые курганы камней: измельченные породы, кремний, непригодные металлы. Тут и там похожие на лужицы шламовые прудики, загрязненные мышьяком и другими ядами. Ниже располагается ущелье – полмили в ширину и почти тысяча футов в глубину, стены выщерблены валунами-ступеньками и похожи на сжимающуюся спираль – напоминают Энди ракушку. Целые акры кальцината или арагонита, словно панцирь когда-то огромного, а теперь мертвого существа, лежащий под палящим солнцем.

Энди и Люк облокачиваются на хлипкие перила – на единственную преграду между ними и крутым обрывом.

– Историческое сообщество Ахо вон там, – показывает Энди, – в местечке, которое раньше называлось Индейской деревней или Индейским городком. Старых корпусов уже не осталось, но местные пенсионеры устроили другую экспозицию в здании бывшей церкви. Там и керамика анасази, и четки. Кузнечный инвентарь. Даже вагон-водовоз начала 1900-х. Бо́льшую часть вещей принесли семьи, которые жили здесь, пока Ахо еще процветал. Когда-то город развивался семимильными шагами. – Она прикладывает руку козырьком ко лбу и кивает в сторону запада: – А вон там очень красивая дорога: десять миль по городу, в Сонору и обратно. Впрочем, честно говоря, пустынных пейзажей хватает и в Нью-Корнелии.

– А она в какой стороне?

– Там. – Энди тычет пальцем куда-то в глубь пустыни, в самое пекло и марево.

– Я и не знал, что у здешних мест такая богатая история, – присвистывает Люк, качая головой.

– А тут ничего, кроме истории, и не осталось, потому что и будущего впереди нет. Ахо постепенно загибается, ржавеет, сворачивается, как сам карьер. Здесь остались старшая школа, несколько магазинов, заправка и один мексиканский ресторанчик. Лет через десять и они все закроются.

– А ресторан-то хороший?

– Не очень, – смеется Энди. – Хотя, пожалуй, лучше, чем «Тако Белл».

– Не трожь святое. В дороге мы с Чили только там и питаемся.

– Вот смотришь на старые фотографии, и так сложно поверить, что здесь жили семьи и растили целые поколения! – Она немного грустнеет и уже не смеется, а только улыбается. – Здесь были и придорожные кафе, и рестораны, и бары, люди отмечали дни рождения, свадьбы, окончание школы. А в прошлом году выпустилось всего двадцать два человека.

– Ты ходила?

– Куда? На выпускной? – Энди мнется, стараясь скрыть смущение. – Да, ходила. Еще пожертвовала пару баксов на ремонт футбольного поля. Если честно, у меня ни цента нет лишнего, но я надеюсь, что мои доллары помогли. Вперед, «Ахо Ред Рейдерз»!

Люк внимательно смотрит на нее – лицо у него пыльное от мелкого песка.

– Ты когда-то была учительницей?

Она стоит столбом и молчит, вцепившись в ржавые перила.

– Наугад спросил? – наконец выдавливает Энди.

– Нет, – пожимает плечами Люк, – просто ты по-особенному говоришь о школе. А еще очень много знаешь о местных краях, а на это нужно время.

– В общем, говорю как училка.

– И вообще у тебя такое лицо, когда ты упоминаешь учеников и школу… Прости, профдеформацию не пропьешь.

– Так мы что, на допросе?

– Нет, конечно, преступления-то нет, – смеется Люк, поднимая руки. – Дружеское любопытство. – Пауза. – Мы ведь начинаем дружить, да?

Теперь уже ее очередь пожимать плечами, однако улыбкой Энди сглаживает неловкость.

– Ответь честно, тебе интересно, кто мы с Руби такие?

Сейчас Руби и Чили остались с Уэйленом. Энди знала, что уезжает с Люком ненадолго, но ей не хотелось тащить ребенка на смотровую площадку, где носиться, прыгать и играть крайне опасно: вблизи карьера недолго и свалиться в ущелье или в ядовитый пруд. Под этим удачным предлогом Энди частенько отказывалась брать дочку в Ахо, а на самом деле просто избегала лишних вопросов, в том числе и от самой Руби.

– Именно. И это тоже не преступление, Энди. – Люк облокачивается поясницей на перила и смотрит на Энди, а той подспудно хочется потянуться и оттащить его от ненадежного ограждения. – Не собираюсь совать нос не в свое дело. Я к тому, что ты не обязана ничего мне рассказывать. Только не надо меня бояться.

– Ну что ж, я действительно была учительницей. Английского. В старшей школе. Сейчас преподаю Руби, она на домашнем обучении. – Энди мешкает, а потом тоже опирается на перила, почти касаясь локтем руки Люка. Энди никогда не поворачивалась к шахте спиной, не отводила взгляда от огромного ущелья. – Продавец громоотводов прибыл как раз перед бурей[207].

– Это ты написала?

– Нет, Рэй Брэдбери. В одном из романов. Вроде «Надвигается беда».

– Если нигде не выложено краткое содержание, то я не читал.

– А ведь это великий американский писатель! – смеется Энди.

– Уверен, ты тоже была великой учительницей.

– Честно? Вряд ли. – Она уже давно не вспоминала работу, шесть лет, проведенные у доски. – Понимаешь, мне нравится сама идея учительской жизни: книжки, чуть прохладные осенние дни, футбольные матчи по пятничным вечерам. А вот детей я никогда не любила.

Люк открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает, отчего лицо принимает неловкое и растерянное выражение. Энди опять хохочет.

– Нет, серьезно. Мне было бы здорово стоять у доски в пустом классе. По факту учительская работа оказалась гораздо сложнее, чем я ожидала: ты там не столько преподаешь, сколько командуешь, ведешь политическую игру. Если повезет, тебе еще удастся разок-другой нормально провести урок, однако бо́льшую часть времени ты заполняешь бумажки, выставляешь оценки и занимаешься другой бюрократией. Порой преподавание вообще остается за кадром. А самый злобный игрок на этой арене – мать, чьей дочери якобы занизили оценку за тест.

– Ты поэтому ушла? Выгорела?

– Я… да, выгорела. – Энди поднимает камушек, кусочек блестящего кварца, поворачивается и кидает его за перила – он в последний раз вспыхивает на солнце и исчезает. – Попала в неприятность, после которой так и не сумела восстановиться. Долгое время вообще думала, что никогда не вылечусь. А потом родилась Руби и… – Фраза повисает в воздухе: Энди не знает, что надо сказать, что хочет сказать, чем не страшно поделиться.

– С характером девочка.

– Да, колючка.

Люк снова оборачивается к карьеру, свесив руки через перила. Изучает пейзаж внизу и ярко-голубую воду, будто высматривает брошенный Энди камушек, его длинную печальную траекторию.

– Для человека, который якобы не любит детей, тебе вполне