Натрия Хлорид - Юсси Адлер-Ольсен

— Черт возьми, всё более и более странное дело, вам не кажется? — Карл покачал головой. — С ума можно сойти: убийца разбрасывается всевозможными подсказками — днями рождения величайших преступников мира, намеками на то, как должны погибнуть жертвы, и, не в последнюю очередь, солью, — и при этом мы топчемся на месте. Бедный малый, который сидит и ждет, когда его убьют во второй день Рождества.

— Но, Карл! — Роза взяла слово. — Тебе не кажется, что теперь мы лучше понимаем связь между делами?

— Ну, возможно.

— Одно общее и для мировых тиранов, и для жертв убийцы точно есть: у всех у них была крайне низкая мораль.

— Да. Но тогда нам «всего лишь» нужно найти человека, который до такой степени возомнил себя стражем морали, что считает правильным убивать самому. — Карл изобразил пальцами кавычки, которые на мгновение повисли в воздухе, подчёркивая, насколько безнадёжной кажется задача.

— Это ведь почти религиозная тема, разве нет? — спросил Асад; он, пожалуй, был ближе всех к пониманию подобных механизмов.

— Да, но что сделало этого человека святым крестоносцем? — спросил Карл. — Где искать такого человека?

— В закрытой лечебнице, — сказала Роза. — Или, может быть, в месте, где живут полностью в своем собственном мире. Я правда не знаю.

Тут зазвонил телефон — это была их милая секретарша.

— Тут у меня стоит дама, которая хочет поговорить с Карлом Мёрком. Могу я прислать ее к вам?

Карл нахмурился. — Кто она и зачем я ей нужен?

Он услышал какое-то бормотание на заднем плане.

— Ее зовут Гертруда Ольсен, она была подругой Паулины Расмуссен, которая покончила с собой. У нее есть кое-что, что вы должны увидеть.

Она вошла, и её сразу можно было узнать: широкие плечи, вызывающий макияж, корсаж так высоко поднимал грудь, что в таком наряде она легко сошла бы за свою на Октоберфесте[35] или в «Баккенс Хвиле[36]». При первой встрече Карл принял её за трансвестита и, честно говоря, до сих пор не был до конца уверен.

— Это лежало перед моей дверью вчера вечером, — сказала она хриплым голосом. — Я не знаю, кто это положил, это на самом деле жутко, я почти боялась заносить это в дом — я не ждала посылок вчера, да и вся эта ситуация с короной… Но потом я всё же взяла коробку и была весьма удивлена содержимым. Почему это принесли мне и кто это сделал? Тайна какая-то. А потом я подумала о вас — вы же сегодня на всех обложках — и вспомнила, что Паулина рассказывала мне, как вы заходили к ней несколько раз поговорить о Палле Расмуссене. Поэтому я принесла это вам.

Карл посмотрел на обувную коробку. Маленькая, пожелтевшая белая коробка с изображением коричневых сандалий на торце.

— Значит, вы ее открыли, Гертруда?

Она смущенно кивнула. — Ну да, пришлось, я же не знала, что там внутри и мне ли это.

— Вы там копались?

Она покачала головой. — Нет, она была слишком странной. Но я увидела, что сверху лежат распечатки электронных писем от Палле Расмуссена.

— Вот же черт, — вырвалось у Карла.

Роза уже надевала силиконовые перчатки. Она осторожно приподняла крышку.

— Вы знали об этой коробке раньше? Она принадлежала Паулине? — спросил Карл.

— Э-э, да, возможно. Давно она говорила, что сохранила избранные письма в картонной коробке. Наверное, это она и есть. Но я не понимаю, зачем она засыпала их солью.

— И что нам об этом думать? — спросил Карл остальных, когда женщина ушла.

— По-моему, это указывает во все стороны одновременно, — сказала Роза. — Если бы полиция нашла это у Паулины после обнаружения тела, это могло бы навести на подозрения в отношении самой Паулины в связи со смертью Палле Расмуссена. Она явно выражает ярость по поводу его плохо скрываемого интереса к другим женщинам, а ревность, как известно, — лидер в статистике мотивов убийств.

— То есть Паулину можно было заподозрить в убийстве? — Карл покачал головой. — Но коробку-то не нашли. Где она была?

— Именно. Раз наши коллеги ее не нашли, значит, ее вынесли из дома до их прихода. Или ее там вообще не было. Возможно, Гертруда Ольсен знает гораздо больше, чем хочет показать.

— Да, Гертруда могла солгать и сама насыпать соль. Но простите меня, зачем ей это делать? Она ведь ни в какой момент не была под прицелом? — сказал Карл.

Роза задумчиво уставилась в пустоту. — У нас никто не под прицелом, Карл. Ты должен смотреть шире. Она могла быть влюблена в Паулину. Согласись, она выглядит довольно мужеподобно. Может, это она убила Палле Расмуссена из чистой ревности?

— Мы ведь согласны, что убийца Палле Расмуссена — тот же самый человек, что убил и всех остальных в нашем списке?

В ответ раздалось неясное бормотание, но в целом они были согласны.

— Тогда слушайте, народ. Хорошо, что мы креативим, но если бы Гертруда Ольсен имела отношение к этим делам, с какой стати ей самой вылезать из кустов именно сейчас? Давайте будем честными. Как говорит Роза, у нас нет ни тени конкретики ни по поводу смерти Палле, ни по поводу смерти Паулины, а значит, убийцей может быть кто угодно.

— Слушай, Карл. Как по мне, у этой дамочки предплечья как свиные окорока по сто килограммов. Думаю, она вполне могла бы проломить череп механикам Вильдера или скрутить Олега Дудека и Палле Расмуссена, если бы захотела. А уж удержать Пию Лаугесен под водой в бассейне, пока та не «копыта откинет», для нее было бы парой пустяков.

— «Откинет копыта», правильно, Асад. Но да, ты прав, нельзя ничего исключать, хотя я больше склонен верить, что преступник сейчас просто играет с нами в «кис-пуш[37]».

— «Кис-пуш»? — Брови Асада удивленно подскочили.

— Это значит — дразнит нас, Асад.

— Я думаю, обувная коробка — это осознанная подсказка от убийцы, — Гордон обдумывал теорию. — Так что «кис-пуш» — подходящее слово.

— Подсказка о чем? — спросила Роза. Она выглядела изрядно утомленной.

— Чтобы мы поняли какие-то связи во всём, что произошло за последнее время, — добавил Гордон. — Мы точно знаем, что Паулина