Другие американцы - Лайла Лалами

против нас. Мы много чего говорили в ее присутствии и по поводу нее самой, непристойности всякие. Мы ведь не сомневались, что она не понимает нас. Из комнаты раздался звук, будто по полу волочили стул.

– Сержант? – окликнул я. Но ответа не последовало. Флетчер отключил наушники.

Я пошел по коридору, не выпуская детей из поля зрения. Телевизор был включен, по нему показывали документальный фильм о природе, и, несмотря на звук телевизора, я отчетливо услышал хлопок. Я хотел открыть дверь, но она сама распахнулась передо мной. На пороге стоял Флетчер, заслоняя собой дверной проем.

– Что случилось? – спросил я.

– Она пыталась дотянуться до моего пистолета.

Позади него на полу лежала женщина с пулевым отверстием в щеке, она захлебывалась собственной кровью. Я вошел в комнату, но она даже не посмотрела на меня, продолжая глядеть в одну точку на потолке. Через минуту она перестала двигаться. Всю обратную дорогу до лагеря я прокручивал в голове последовательность событий: все началось с убийства Переса и закончилось убийством жены Бадави. В этой истории, как подсказывал мне инстинкт, был какой-то неправильный поворот, в какой-то момент мы ошиблись. Я попытался поговорить об этом с Фиерро, как только мы остались одни в казарме.

– Да какая, к черту, разница? – сказал он.

– Тебя не волнует то, что, возможно, она была ни в чем не виновата?

– Точно не скажешь.

– Точно не скажешь, что она что-то сделала.

– Один из наших парней погиб, а ты хочешь, чтобы я из-за какой-то бабы переживал? Спи уже.

На следующее утро я сел за завтраком рядом с Флетчером и заговорил с ним о том, что произошло ночью, но он в ответ только пожал плечами и сказал, что женщина буквально слетела с катушек, когда он заявил, что обязательно отыщет Бадави, сколько бы времени это ни заняло. После этого она попыталась выхватить у него оружие.

– И вы не сумели остановить ее? – спросил я. – Такую миниатюрную женщину?

– Я и остановил ее, – нахмурил брови сержант. – Что с тобой, Горецки? Подумай о том, в чем ты только что меня обвинил. Подумай хорошенько, тогда, может, увидишь все в другом свете.

Я бы никогда не сомневался в сержанте Флетчере, если бы остался там, где мне было приказано остаться, – в гостиной с Фиерро. Я бы ничего не увидел и не услышал. Но из любопытства я прошел четыре шага по коридору, и эти четыре шага заставили меня усомниться во всем. Флетчер не пытался выиграть войну, об этом следовало беспокоиться начальству. Он заботился только о защите своих парней. И он был готов мстить за них. Мои вопросы его явно разозлили – настолько, что он дал мне три дня наряда чистить сортиры. Целых три дня. Помню, как вытащил первую бадью, облил ее горючим, прежде чем поджечь, согнулся пополам, и меня стошнило.

– Как ее звали? – спросила Нора. – Женщину, которую убил Флетчер?

– Я не знаю. Он подал рапорт, но я его не видел.

В какой-то момент, пока я рассказывал ей все это, она повернулась ко мне. Каким-то образом получилось, что я совершенно не притворялся и не врал. Как будто она нашла нужный ключ, чтобы открыть старый, заржавевший сейф, и все его содержимое высыпалось наружу. Но я не мог понять, не зашел ли я слишком далеко, не рассказал ли слишком многое. Некоторое время мы молчали. Потом она закрыла глаза, и мы лежали, обнявшись, до самого утра, пока она не встала, чтобы идти на работу.

Нора

Я возилась в подсобке с замком от аптечки, когда вошла Вероника с полупустым пакетом с одноразовыми стаканчиками. Она завязала его узлом и с легкостью закинула на верхнюю полку, куда он приземлился с громким хрустом, от которого у меня заныли зубы. У меня раскалывалась голова, а замок на аптечке не поддавался. Вероника с минуту наблюдала за моими тщетными попытками, а затем привычным движением вставила ключ в замок и открыла дверцу.

– Вот, – сказала она. – Просто замок иногда заедает.

– Спасибо, – поблагодарила я ее. В аптечке оказались антисептики во флаконах, мази с антибиотиком, бинты всех размеров и ни одного обезболивающего. – У нас нет ибупрофена?

– Наверное, кончился.

На стене рядом с аптечкой висела фотография в рамке, на которой был изображен персонал «Закусочной». Фотография была сделана лет двенадцать назад, в тот день, когда папа начал ресторанный бизнес. Марти с еще пышной шевелюрой держал меню, а юная торжественная Вероника в новой форме застенчиво улыбалась в камеру. Из кухни донесся звон стаканов, которые расставляли на подставку.

– Спросите у Рафи, – неожиданно злобно сказала Вероника. – Он постоянно отсюда что-нибудь таскает, может, он и забрал таблетки.

Она достала из кармана фартука пачку сигарет и зажигалку и вышла.

Я захлопнула аптечку. За эти несколько недель, работая в ресторане, я узнала о множестве мелких обид, которые работники таили друг на друга: Веронике не нравился Рафи, который был влюблен в Ренату, которая спала с Хосе, который считал, что Марти плетет против него интриги. Я не поспевала за ними. Я вернулась в зал, где завтракала семья с тремя маленькими детьми, малыш кричал, не хотел садиться на высокий стульчик. Голова раскалывалась.

Я налила себе кофе и села за стойку, чтобы выпить его. Мы с Джереми проболтали почти всю ночь, и я совсем мало спала. Не знаю, почему я провожу с ним столько времени. Он совсем не похож на того милого парня, с которым я дружила в старших классах; и он участвовал в жестокой войне, которую я ненавидела. После его рассказах об ужасных вещах, которые он видел или совершил в Ираке, я чувствую себя так, будто тоже как-то замешана. Я не осознавала этого, пока не стало слишком поздно. Не знаю теперь, как мне вернуться назад, в прежнее состояние неведения. Не существует навигатора, который помог бы мне это сделать.

Позже тем же утром, когда я выносила мусор к контейнеру, к «Дезерт аркейд» подъехал синий универсал. У машины была разбита задняя фара, к заднему стеклу был прикреплен стикер с желтой ленточкой, а на бампере красовался стикер с надписью «Гордый родитель отличника». Из машины вышла семья из четырех человек. Папа, мама и две девочки.

– Мамочка, можно мне «Скиттлс» из автомата? – спросила старшая девочка.

Ее волосы были заплетены в косы и закреплены на затылке, что делало ее похожей на доярку. У младшей девочки волосы были темнее, и она шла следом, не отрывая глаз от комикса, который читала на ходу.