Другие американцы - Лайла Лалами

Отец выключил телевизор и с трудом поднялся с кресла. Он был высоким и на маму смотрел сверху вниз.

– Ты знаешь, который час? – спросил он.

– Мы поздно выехали из Фресно, – объяснила она.

Она положила сумочку на журнальный столик и расстегнула флисовую куртку, но снимать ее не стала. Стоял холодный февральский вечер, но отец не включил отопление. Жалел деньги.

– Ты обещала выехать домой не позже четырех.

– Да, я помню. Но после шоу нам нужно было поговорить со столькими людьми. Одна из судей, из Ашленда, сказала, что мы обязательно должны выступить с Ройалом в ее городе.

– Ашленд? Который в Орегоне?

– Да.

Я подошел ближе, чтобы показать ему наградную ленточку. Она была сине-желтой с логотипом конкурса.

– Мы заняли первое место, – сказал я.

Я не знаю, что так взбесило в тот момент моего отца. Может быть, звук моего голоса, или то, что Ройал пихал его, пытался залезть на кресло.

– Первое место? – переспросил он. – А сколько это стоит, ты знаешь?

Я понятия не имел. Я оглянулся на маму, надеясь на ее помощь, но отец положил тяжелую руку мне на плечо и, грубо оттолкнув Ройала, заставил меня сесть в кресло. На журнальном столике лежал желтый блокнот, исписанный его каракулями, он вырвал из него листок и велел мне записать стоимость всего, что мы потратили за выходные: бензин для фургона, проживание в гостинице, где можно держать животных, наше питание, взнос за выставку и остальные мелочи.

Мама пыталась его урезонить, говорила что-то вроде: «Милый, давай не сегодня, почему бы нам утром не разобраться с этим?» Но отец только отмахивался от нее, он заставил меня записать все цифры и сложить их. Я не был силен в математике, и мне потребовалось некоторое время, чтобы произвести вычисление.

– Как ты планируешь все это оплатить? – спросил он.

Я не понимал, почему он задает эти вопросы мне. Мне было только тринадцать, и я не должен был ничего оплачивать.

– Мам? – повернулся я к маме.

– Мам? – передразнил отец, потом посмотрел на нее. – Ладно, мам, ты хоть представляешь, сколько раз нужно прокатов обуви и партий в боулинг, чтобы оплатить вам двоим такие выходные?

– Ну перестань, Андерсон, – сказала она. – Не сейчас. Мы устали.

– Ах вы устали?! А я, по-твоему, не устал? Пока вы двое развлекались во Фресно, я весь день работал без перерыва, потому что Грег взял отгул по болезни. Знаешь, сколько я сегодня заработал? И сколько ты потратила?

Когда отец заводился, возражать было бесполезно, потому что он мог кипятиться часами. Когда аргументы заканчивались, он возвращался к первому и начинал все заново. Дело было не в деньгах. Сколько бы мы ни потратили – 50 или 5000 долларов, – он бы все равно устроил скандал, потому что у нас с мамой было общее дело, которое радовало нас, а он при этом чувствовал себя лишним. Мы легли спать, и на следующее утро все было в порядке, как и прежде, пока через несколько недель мы с мамой не уехали в Сан-Диего, на другую собачью выставку. Он увидел фотографию, на которой мы катаемся на американских горках на берегу моря, и снова пришел в ярость. Через некоторое время маме это надоело. Она продала нескольких племенных собак, и мы перестали ездить на выставки. Остались только две: Ройал и Лойал.

Когда я приехал домой через много лет, оба пса совсем уже состарились. Ройал ослеп на один глаз, а Лойал страдал артритом, и я все твердил маме, что рано или поздно ей придется их усыпить. Гордон и Энни тоже были колли, но в Энни текла кровь чемпиона. В тринадцать месяцев она была сложена намного лучше, чем Ройал в том же возрасте. Это и натолкнуло меня на мысль, что она могла бы выступать на собачьих выставках. Но мне так и не удалось осуществить свою идею из-за того, что случилось тем летом.

Джереми

Нора рассказала мне, что всерьез подумывает о том, чтобы начать работать в «Закусочной» вместо матери. Я поддерживал ее, хотя с трудом представлял ее в роли владелицы ресторана или руководителя какого-либо другого бизнеса. Ездил с ней в специальный магазин в Палм-Спрингс, когда ей нужно было закупать продукты для «Закусочной». Помог ей повесить в домике деревянную люстру – антикварную вещь, которую она купила в комиссионном, – и предложил перекрасить кухню. Я делал все, что было в моих силах, чтобы привязать ее к этому городу и ко мне. Что-то изменилось в ту ночь, которую она провела у меня дома. Все, что раньше пугало меня в любви, – риск, с которым она связана, боль, которую она причиняет, – больше не казалось мне страшным. С того момента, как я увидел Нору на террасе ее родительского дома, одинокую и потерянную, как десять потерянных лет, которые мы не виделись, я перестал бояться риска. И хотя боль вполне могла настигнуть меня, я обнимал Нору и отгонял плохие мысли прочь.

Часто я напоминал ей о том, чего она как будто уже и не помнила: как она делала в классе доклад об опытах Грегора Менделя с горохом и как землетрясение помешало ей закончить его; о том, как она разводила костер ночью во время похода в заказник Уайтуотер; о том, как соврала родителям, что ночует у подруги, когда мы всей группой уехали в Анахайм на концерт. И вместе с этим я узнавал о ней много нового: как она выглядит на рассвете, прямо перед тем как солнце заглянет к нам в окно; как смягчается ее голос, когда она говорит по телефону с матерью, и каким жестким он делается, когда она разговаривает с сестрой. Нора становилась все более улыбчивой, веселой, и впервые за долгие годы я начал задумываться о будущем.

Для полного счастья оставалось только, чтобы начальник перестал бесконечно придираться ко мне. И как ни странно, нечто такое и случилось в конце мая. В то утро я не услышал будильника и опоздал на инструктаж на пятнадцать минут, за что получил от Васко саркастическое «Как мы рады, что вы все-таки пришли» и три ордера на обыск. Первые два ордера были выписаны за хранение наркотиков, и все прошло без сучка без задоринки, но, когда я попытался предъявить третий ордер, преступник глянул на меня и бросился бежать через заднюю дверь. Я погнался за ним, перепрыгнул через проволочный забор и пробежал по пустыне триста метров, прежде