Другие американцы - Лайла Лалами

– Его посадят?

– Возможно. Все зависит от присяжных.

А еще от того, что скажут в суде прокурор и адвокат.

– Можно мне хотя бы встретиться с этим свидетелем? – спросила я. – Я хочу поблагодарить его за то, что он дал показания.

– Я бы не советовала этого делать. Лучше подождать до суда.

– А как же вознаграждение?

– Если вы подпишете чек, мы ему передадим.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо за все, детектив.

Я встала и отряхнулась. Марти прошел мимо со стремянкой в руках и еще раз взглянул на баннер с надписью красными, белыми и синими буквами: «Счастливого Дня поминовения». Под поздравлением можно было прочесть просьбу или, скорее, наставление помнить тех, кто пожертвовал своей жизнью ради высокой цели. Скоро газеты начнут, как делают каждый год, чествовать американских солдат, а политики восхвалять их. В то время как мирные жители, погибшие в войнах, которые ведет Америка, удостоятся лишь молчания. Национальная память состоит из таких пробелов.

Но личная память борется против подобной подчистки. Я постаралась сделать все, чтобы показать, что мой отец не забыт. В «Закусочной» я сохранила все в точности так, как было при его жизни. Ежедневная рутина стала привычной. По утрам я открывала ресторан и делала все необходимое: настраивала кассовый аппарат, пополняла запасы бумажных полотенец в туалетах, заказывала в магазине электротоваров новые лампочки для кухни. Обедала я обычно за стойкой. Во второй половине дня я возвращалась в домик, чтобы немного поспать, но сон мой прерывался курлыканьем горлицы, которая учила птенцов летать. Потом я наливала себе кофе и, наконец, садилась за пианино. Короче говоря, я пыталась любой ценой удержать прошлое. У мамы получалось лучше: она не пыталась бороться с болью и страхом, а просто принимала эти чувства, как принимают незваных гостей, понимая, что когда-нибудь, может быть очень не скоро, они уйдут. Эту силу она черпала в глубокой вере, в тот момент я ей завидовала. Сама я не могла похвастаться ничем, кроме сомнений.

Джереми

Нора ушла в ванную. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь, не плачет ли она там. Но через мгновенье я услышал, как в туалете спустили воду и из крана полилась вода. Нора вернулась в спальню, на ней была одна из моих футболок. Она внимательно разглядывала мои книжные полки. Склонив голову набок, она читала имена авторов на корешках. Азимов. Брэдбери. Батлер. Кларк. Дик. Несколько месяцев назад, во время особо жестокого приступа бессонницы, я расставил все книги, музыку и фильмы в алфавитном порядке и по жанрам. В разгар бессонницы я мог читать по три романа в неделю. Я наблюдал, как она водит пальцем по дивиди-дискам с фильмами Терри Гиллиама, рассматривает маяк из папье-маше, который я сделал в начальной школе и так и не смог выбросить, хотя переезжал много раз. Потом она взяла коробку с фотографиями с полки рядом с кроватью.

– Оставь, – сказал я, приподнявшись на локте. – Уже поздно.

Она игриво подняла коробку так, чтобы я не мог до нее дотянуться.

– Ладно, – сказал я через минуту. – Садись сюда.

Я похлопал по месту рядом с собой.

Фотографии не были разложены в каком-то определенном порядке; я просто побросал их в коробку, когда их накопилось слишком много. Она взяла первую фотографию – я в лагере Такаддум. Внезапно я увидел себя ее глазами. Захватчик. Оккупант. Империалист. Такие ярлыки я легко навешивал сам на себя, когда спорил с отцом или с другими ветеранами лично или на онлайн-форумах, куда заходил ночью, когда не мог уснуть. Но мне было бы сложно смириться с тем, что так меня называют другие люди, далекие от войны и всего, что мы там пережили. Она вынимала из коробки фотографии одну за другой, и я снова ощутил полуденную жару и сорок килограммов снаряжения на плечах. Вот я еду в «хамви», ремень на подбородке затянут так туго, что у меня выступила сыпь. А вот стою, прислонившись к стене казармы, глаза на загорелом лице кажутся совсем синими. Вот я на контрольно-пропускном пункте с оружием в руках.

– А что здесь написано? – спросила Нора, показав на большой знак на фонарном столбе позади меня.

– Не знаю. Это был иракский знак, не наш. Ты не читаешь по-арабски?

– Никогда не изучала, но говорю вполне прилично.

Я протянул ей ладонь.

– Эдик, мин фадлик[48].

– Вы посмотрите на него! Они тебя этому на курсах подготовки научили?

Она протянула мне руку, и я торжественно поцеловал ее. Потом я прошептал ей на ухо:

– Кифик, я суккар?[49]

– Определенно ты научился этому не на курсах, – усмехнулась она.

– Наш шептун любил пококетничать. Он постоянно пытался разговорить женщину-суданку, которая работала у нас в прачечной.

– Шептун?

– Переводчик.

– У вас во взводе были женщины?

– Нет, но в других были.

– А арабы?

– Был один парень из Флориды. Хейдар. Он до сих пор в Ираке.

Я обнял ее за талию, она прислонилась ко мне, и ее вес я ощущал как броню, в которую я теперь облачен.

– Сколько тебе здесь лет?

Эта фотография была сделана в столовой во время нашей первой командировки. Мы с Фиерро на ней широко улыбаемся, зубы вымазаны черничным джемом. Мы веселились, валяли дурака. Выглядим как идиоты.

– Девятнадцать.

– Девятнадцать! Боже мой.

Она долго разглядывала фотографию, потом переключилась на другую, на которой я и остальные бойцы подразделения стояли с винтовками М4 на плечах.

– Каково это – таскать такое с собой?

– Привыкаешь. Думаю, ко всему привыкаешь. Когда служба закончилась и у меня забрали винтовку, было ощущение, что не хватает одной руки. Потребовалось некоторое время, чтобы научиться ходить без нее.

Во дворе соседа залаяла собака. Немецкая овчарка. Дружелюбный щенок, я раньше играл с ним, но он нервничал каждый раз, когда слышал шум, даже если это было всего лишь щебетание птицы или рев машины на улице. Нора взяла следующую фотографию, на которой мы стояли, щурясь на солнце, вокруг сержанта Флетчера.

«Хватит уже», – подумал я. Я закрыл коробку, бросил ее на тумбочку и выключил свет. Потом отвернулся к стене. В темноте я чувствовал, как она водит пальцем по шраму у меня на спине; он начинался на боку и змеился вверх к плечу, как дерево, клонящееся от ветра. Она провела рукой по линии черных точек, которые до сих пор время от времени раскрывались, выплевывая осколки. Я знал, что этот момент настанет. Знал, что она