Другие американцы - Лайла Лалами

– Как колено, Горецки?

– Воспаление, – ответил док Джонс. – Я дам ему немного мотрина, но день или два ему лучше не напрягать колено.

– Похоже, ты заработал себе небольшой отпуск, – улыбнулся Флетчер.

Я кивнул, хотя не мог избавиться от чувства, что случайность спасла мне жизнь. Случайная осечка. Не мог я забыть и того, что из-за лейтенанта я оказался в этой яме. Все, что раньше мне в нем нравилось, теперь меня раздражало. Его шутки. Его игры. Как он старался, чтобы все во взводе знали, что он закончил Дьюкский университет. Не было никакого изящества в его хвастовстве. И вот еще что: лейтенант очень любил выстраивать взвод в экипировке на солнце и долго разглагольствовать о задачах на день, даже если они были совсем простыми. Я поймал себя на том, что жалею, что не сержант Флетчер командир взвода. Флетчер был умен, осторожен и заботился о солдатах, как о своих детях. Даже сейчас я иногда думаю о нем именно так.

Как об отце.

Вот почему то, что произошло потом, оказалось для меня таким болезненным.

Наконец нас пригласили к восьмой мишени. Я привычно сжимал в руке холодный и тяжелый пистолет. Несколько раз попал в десятку. Я всегда хорошо стрелял. В учебке именно результаты по стрельбе придавали мне уверенности, в то время как изнурительные физические тренировки почти лишали меня ее. Ничто не сравнится с приливом адреналина перед выстрелом, с холодным спокойствием, возникающим после него, с ощущением уверенности хоть в чем-то в этом ненадежном и нестабильном мире.

В машине Фиерро сказал, что ему так понравился его новый «глок», что, наверное, он подарит такой же младшему брату на Рождество. Мы ехали молча, слушали радио. Фиерро кашлянул несколько раз в кулак и сказал:

– Чувак, я, кажется, заболеваю.

Потом мы попрощались, пожали друг другу руки, пихнули друг друга в плечо и договорились созвониться через несколько дней. Когда я зашел в дом, в прихожей меня встретил аромат пионов и шоколада. Я положил пистолет в сейф и снова вышел.

* * *

Свет на крыльце домика был выключен. Я дернул за ручку двери, она оказалась не заперта. Нора спала на диване, подложив под щеку руку. Она выглядела такой умиротворенной и хрупкой, что я начал сомневаться, стоит ли ее будить. Я погладил большим пальцем изгиб ее ступни. Она шевельнулась и растерянно взглянула на меня, я опустился рядом с ней на колени.

– Ты зря дверь не запираешь. Это опасно.

– Наверное, я заснула, – сказала она, удивленно приподнявшись. Бретелька платья соскользнула с ее плеча, обнажив одну грудь.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Листки нот, лежавшие у нее на животе, соскользнули на пол. Пометки, сделанные черной ручкой, змеились между строк и по полям страниц. Она подняла ноты и аккуратно сложила на коленях, нежно, словно это были не листки бумаги, а маленький ребенок.

– Ну что, – сказала она, и я сразу же понял, о чем она собирается спросить. – Часто ходишь в тир пострелять?

– Я полицейский, Нора.

– Знаю. А если бы ты не был полицейским, ты бы хранил у себя пистолет?

– Может быть.

– Зачем?

– Для защиты.

– От кого?

– От людей, которые заходят в дом без стука, – пошутил я.

Она ждала от меня объяснений, но я не хотел говорить об оружии, боялся, что это приведет к разговору о войне. А мне не хотелось говорить о войне. Поэтому я указал на ноты, которые она подняла с пола, и заговорил о другом.

– Можно послушать? – спросил я.

– Хочешь послушать?

Я нашел в Интернете два ее произведения, одно в классическом стиле, другое в джазовом, оба мне понравились. Но Нора написала их три года назад, и мне было интересно, над чем она работает сейчас.

– Да, конечно.

Нора колебалось.

– Работа еще не закончена.

– Все равно интересно.

Она потянулась и зевнула, потом пошла в ванную почистить зубы. Минуту я постоял в дверях, потом подошел и встал рядом с ней. Затирка вокруг раковины, которую я обновил накануне, ярко выделялась на фоне потертой розовой плитки. Нора не хотела, чтобы я с этим возился, согласилась только после того, как я объяснил, что от плохой затирки может испортиться стена. Я провел по затирке пальцем; она высохла, и раковина теперь выглядела лучше.

– Ну что, закончим разговор? – спросил я.

– Какой разговор?

– Тот, который оборвался из-за появления Фиерро.

Оценивающе, внимательно она посмотрела на меня сквозь зеркало. Так же она смотрела этим вечером, до того как пришел Фиерро. Она прополоскала рот, положила зубную щетку в пластиковый стаканчик рядом с краном и замерла. Такая неподвижная. Непреклонная. Я просунул палец под бретельку ее платья и стянул ее с плеча. Я прижался губами к ее коже, и волна грусти захлестнула меня; это все, что я когда-либо смогу получить от нее, и ничего больше. Я уже представлял, как все это закончится. Надо наслаждаться отношениями с Норой, пока она рядом.

Тут она повернулась ко мне.

– Ты правда хочешь послушать мое сочинение?

В ее голосе слышался вызов. На самом деле она спрашивала меня о другом: она спрашивала, действительно ли я готов к тому, чего, по моим словам, хочу. Снаружи от порыва ветра зазвенел колокольчик. Горлица проворковала что-то в ответ ему.

– Да, – сказал я, – конечно.

Она подошла к ноутбуку и начала листать файлы, пока не нашла нужный. Зазвучала музыка, я сел на диван и закрыл глаза. Меня тронуло не только то, как красиво звучала пьеса, но и то, с какой легкостью Нора открыла мне свое сердце. Она не хотела ничего скрывать, и меня пугала мысль, что когда-нибудь она захочет такой же откровенности и от меня.

Андерсон

Конечно, это был несчастный случай. Дочь погибшего пыталась представить все так, будто произошедшее – не случайность. Некоторых даже взбудоражила, но она здесь не жила и ничего не понимала. Это несчастный случай. Прискорбный и трагический, как сказала адвокат. Я даже не собирался нанимать адвоката, но Хелен настояла, не доверяла полиции, и, видимо, была права. Я был рад, что нас защищает мисс Перри, хотя мы с трудом могли оплатить ее услуги. Чего я никак не могу понять, так это то, что́ парень делал на перекрестке в такую темень? Главная проблема в том, что нужно, в конце концов, поставить светофор и фонари на этом шоссе. Бессмысленно