Другие американцы - Лайла Лалами

научной ярмарке, коллекционируешь купоны, собираешь средства для школы, правильно угадываешь количество драже в банке. Ты никогда не опаздываешь, никогда не болеешь, никогда не грубишь. Родители всех твоих друзей любят тебя. «Такая благоразумная девочка», – говорят они. Однажды у соседей, на вечеринке у бассейна, куда пригласили всю твою семью, ты сбегаешь с другими девчонками, чтобы накраситься и повеселиться, и бросаешь младшую сестру в одиночестве. Она падает в бассейн и чуть не тонет. В этот момент ты понимаешь, что ты совсем не благоразумная девочка, и тщательно скрываешь этот факт от всех остальных.

Летом, когда тебе исполняется двадцать, ты возвращаешься домой из колледжа и узнаешь, что король Марокко умер. Его похороны транслируются в прямом эфире по CNN, родители смотрят трансляцию с недоверием, будто сомневаются, что все это происходит на самом деле. Два миллиона человек выстроились в очередь на улицах столицы, чтобы хоть мельком увидеть задрапированный бархатом гроб, который везут из королевского дворца в мавзолей. Отец орет в телевизор: «Вы что, забыли, что он сделал?» Мама шикает на него и делает погромче. На похоронах присутствуют Билл Клинтон и Жак Ширак. А еще Хосни Мубарак и Рифат Асад. Один за другим они восхваляют покойного монарха, называют его миротворцем и поборником толерантности.

– Что ж, – тихо говорит папа, – думаю, теперь я могу съездить навестить мать.

Через год, когда вы всей семьей наконец едете в Касабланку, ты не узнаешь бабушку, а бабушка не узнает тебя. Разве можно скучать по кому-то, кого не помнишь? И все же ты скучала. На протяжении всего визита ты сидишь с ней рядом в приятном молчании. Когда ты выходишь на улицу, гиды предлагают тебе свои услуги по-английски, а когда ты не отвечаешь, переходят на немецкий. Торговцы на базаре называют тебя «мисс», предлагают мятный чай и берут втридорога за каждую безделушку. Парни на углах улиц свистят, когда ты проходишь мимо, и откровенно трогают себя за причинные места.

После колледжа ты поступаешь на стоматологическое отделение в медицинский институт в Лома-Линде. Там ты встречаешь парня с ясными глазами, который никогда не опаздывает, никогда не болеет и никогда не грубит. Когда он говорит по-арабски, из его уст как будто льется музыка. Слова «зайтун», «суккар» и «хабибет эль-омр» звучат так, будто он поет их под аккомпанемент тринадцатиструнной лютни. Ты выходишь за него замуж, вместе вы открываете стоматологическую клинику, и родители гордятся тобой.

– Почему ты не можешь быть такой, как Сальма? – говорит мама твоей младшей сестре, и каждый раз, когда она так говорит, ты трепещешь от гордости.

День за днем ты только и делаешь, что смотришь в открытые рты, вдыхаешь неприятные запахи, выковыриваешь гниль из кариозных полостей. Все чаще во вторую половину дня ты споришь со страховыми компаниями по поводу счетов и выплат. От всего этого у тебя болит голова. Ты принимаешь викодин. Ты больше не дрессированный тюлень. Теперь ты птица. Ты свободно паришь в воздухе. Когда муж жалуется, что обезболивающие быстро кончаются, ты говоришь, что ни в чем не виновата, что за эту неделю тебе пришлось удалять три нерва. Ты пока не начала заказывать дополнительные коробки диазепама, и он пока ни о чем не догадывается.

Но однажды он обо всем догадается, и тебе придется встретиться с ним взглядом за обеденным столом, и ответить на все его вопросы, и договориться, что операции будет проводить только он. Он посоветует тебе обратиться к специалисту по лечению наркозависимости, но ты ответишь, что все с тобой в порядке. «Поговори об этом хоть с кем-нибудь, – будет умолять он. – Расскажи маме». Сама мысль о том, что мама узнает о твоей привычке, просто невыносима. Ее одобрение – это тюрьма, откуда ты не хочешь сбегать. Ты пообещаешь мужу, что сходишь к специалисту, но так и не запишешься на прием. Он уйдет спать, а ты сядешь в шезлонг на террасе любоваться видом, который, по словам риелтора, не имеет себе равных в долине. И примешь таблетку.

Вот куда ты прилетела на том самолете.

Нора

Теперь я понимаю, что поступила так отчасти из упрямства. Но в тот момент мне казалось, что у меня нет выбора, что нужно управлять рестораном, раз мама внезапно перестала там появляться. Возможно, таким образом она хотела вынудить меня согласиться продать ресторан, но добилась только обратного эффекта. Я сама удивилась, как быстро вернулись все те маленькие привычки, которые были у меня много лет назад. Даже в жару я носила закрытую обувь, удобные брюки из материи, которая легко отстирывалась, и рубашку поло со словом «Закусочная», вышитым на нагрудном кармане. Я заворачивала столовые приборы в салфетки, наполняла солонки и перечницы, обслуживала столики Вероники, когда она уходила на перекур, следила, чтобы всегда хватало тарелок, чашек и мисок, болтала с клиентами и старалась сохранять позитивный настрой. Прекрасное утро, не правда ли? Хотите кетчупа или горчицы? Осторожно, тарелка очень горячая. Какой чудесный малыш.

Поработав несколько дней в ресторане, я поняла, что вполне справляюсь с обязанностями и при этом еще успеваю сбегать в магазин за продуктами и в банк за мелочью. И все же я успела забыть, что работа в ресторане – это тяжелый физический труд. Уже после первого рабочего дня у меня начали отекать ноги и болеть руки. Как Вероника это выдерживает? Или Рафи? К концу смены, когда я думала только о том, как бы поскорей добраться до домика и рухнуть на один из стульев на веранде с бутылкой пива, они выглядели такими же свеженькими и бодрыми, как и в начале рабочего дня.

Но лучше всех работал Марти. Я никогда не могла за ним угнаться. У него были свои милые привычки, например он всегда носил в кармане фартука несколько запасных соломинок, чтобы не возвращаться к стойке каждый раз, когда клиенту нужна соломинка. Не дожидаясь просьбы, он сам убавлял звук, когда пожилым клиентам казалось, что музыка звучит слишком громко, или опускал шторы, когда вечернее солнце било в глаза малышу. К некоторым клиентам он обращался по имени и болтал с ними как со старыми знакомыми. Каждый вечер он закрывал ресторан, а когда я утром открывала его, то обнаруживала, что на столах уже расставлены все необходимые приборы и сахарницы заполнены доверху.

Однажды поздним утром, когда я выкладывала на стойку бумажные салфетки, которые только что купила, Марти отошел от кассы и подошел ко мне поговорить.

– Мисс Геррауи, – сказал он, сняв очки и оставив