Другие американцы - Лайла Лалами

– А какого цвета была машина?

– Серебристая, кажется.

– Марка и модель?

– Точно не скажу. Я видел машину только сбоку, когда она поворачивала на Чемеуэви. Седан с длинным капотом. Мне кажется, это был «форд».

– Мистер Асевес, вы прочли об этом в газете?

– В какой газете? Я ничего об этом не читал. Я только что видел похожую машину на парковке у «Каса маркета».

– А стикер на боковом стекле, как он выглядел?

– Круглый и красный, как яблоко.

– В машине были пассажиры?

– Я не разглядел в ней пассажиров.

– А водителя разглядели?

– Нет, не особенно. Мне не удалось его разглядеть.

– Почему вы решили, что это он, а не она?

– Потому что на нем была бейсболка.

– А он сбавлял скорость?

Нет, он не сбавлял скорости. И я сразу же рассказал ей об этом, но она все равно постоянно переспрашивала и уточняла. Она попросила меня закрыть глаза и вернуться мысленно в ту ночь, постараться вспомнить, пытался ли водитель остановиться до того, как сбил Герреро, или после этого. Я снова сказал ей, что водитель не тормозил и не пытался остановиться. Скорее наоборот, он прибавил скорость. Именно это и заставило меня поднять голову от велосипеда – звук разгоняющейся машины.

– Когда он прибавил скорость?

– Когда?

– До того, как сбил жертву, или после?

– До.

– Вы уверены?

Я слышал, как машина набирает скорость, а потом звук удара.

– Да, – ответил я. – Он прибавил скорость до того, как сбил человека. Потом он резко повернул на Чемеуэви и умчался.

И она снова попросила меня начать сначала, пересказать заново то, что я только что рассказал. Когда я наконец выбрался из этой комнаты, был уже вечер, я был измотан. Я даже не был уверен, что чем-то помог расследованию, потому что детектив ничего мне об этом не сказала. Она сказала только, что со мной свяжутся из окружной прокуратуры, когда дело дойдет до суда.

Когда я вышел в приемную, Марисела встала.

– Ну, как прошло?

– Дело сделано, – сказал я. – Пойдем домой.

Я взял ее за руку и повел скорее вниз по лестнице к стеклянным дверям. Марисела отпросилась сегодня с работы, чтобы поддержать меня, но, когда мы вышли на улицу, я вдруг испугался, что зря втянул ее в эту историю. Несколько недель я страдал от чувства вины и мрачных опасений и до сих пор не освободился полностью ни от того, ни от другого. Если дело дойдет до суда, мне снова придется вспоминать несчастный случай и рассказывать о нем перед всеми, а если даже суда не будет, мое имя останется где-то в полицейских архивах, и найти его будет проще простого.

– А что насчет вознаграждения? – спросила жена, коснувшись моей руки.

– Они сказали, что должны проверить, насколько верна моя информация.

У Мариселы вытянулось лицо. Наверное, она ожидала, что я выйду из полицейского участка с огромным чеком, по типу тех, которые вручаются везунчикам, выигравшим в лотерею, и только теперь до нее дошло, что потребуется несколько дней, а может, даже недель, чтобы получить эти деньги. И они будут знать, где нас найти. Мы прошли сквозь всю парковку, мимо здания суда Моронго-Бейсин и поднялись по улице к автобусной остановке.

День был пасмурный, но жара стояла невыносимая. Мы сидели вместе под навесом, обливались потом и ждали. Марисела сжала мою руку.

– Все наладится, – сказала она.

Она пыталась вселить в меня надежду, и я решил, что на этот раз поверю ей. Двадцать пять тысяч долларов – это огромные деньги, столько у нас никогда не было. Хватит, чтобы начать все заново на новом месте, о котором не будет знать полиция и где она не сможет найти нас. Шоссе убегало вдаль на многие километры, из пустыни к океану. Нам нужно было только поехать по нему.

Нора

Я помогала Марти вешать баннер в честь Дня поминовения на витрину ресторана, когда позвонила детектив Коулман и сказала, что появился свидетель, работник мотеля, который ехал на велосипеде по шоссе ночью 28 апреля. Он упомянул красный стикер на стекле машины Бейкера, о котором газеты не писали, и рассказал, что водитель прибавил скорость, когда подъезжал к перекрестку, и потом снова прибавил скорость после того, как сбил отца. Это говорит о том, что водитель вполне осознавал, что кого-то сбил и что он виноват в том, что уехал с места происшествия. По ее словам, эти показания были первым убедительным доказательством того, что водитель сознательно пренебрег правилами.

Словосочетание «убедительное доказательство» вывело меня из себя. Тело моего отца, жалобы матери на Бейкера, записка о парковочных местах, написанная от руки, – все это оказалось недостаточно убедительным. Если бы не этот свидетель, дело бы просто растаяло, как дым. Слезы застилали мне глаза, пришлось отойти от стремянки и сесть на бордюр, чтобы перевести дыхание. Теперь я постоянно ревела, это случалось даже тогда, когда мне не хотелось плакать. Я вытерла ладонью щеки и спросила:

– Значит, теперь вы сможете доказать, что Бейкер убил моего отца?

– Что он знал, что сбил человека.

– А доказать, что это было убийство, не сможете?

– Чтобы обвинить Бейкера в убийстве, нужны более серьезные улики. Думаю, окружной прокурор рассмотрит это дело как непредумышленное убийство в результате ДТП.

– Он не верит свидетелю?

– Я не знаю, кому он верит, не могу сказать. Но не стоит забывать, что на этом перекрестке нет уличного освещения, а мистеру Бейкеру семьдесят восемь лет. Не всем стоит садиться за руль в таком возрасте.

Некоторое время я молчала, пытаясь переварить то, что сказала мне детектив. Синий фургон въехал на парковку, оставив за собой густой шлейф выхлопных газов. Водитель не выключил двигатель, возился с чем-то на заднем сиденье. У меня за спиной звякнула дверь ресторана, и на улицу вышла женщина, она несла остатки еды в пенопластовом контейнере.

– Послушайте, – сказала Коулман. – Я понимаю, что вы недовольны, честное слово. Но непредумышленное убийство в результате ДТП – это очень серьезное обвинение, и мы, возможно, не продвинулись бы так далеко, если бы вы не назначили вознаграждение. Вы сделали все, что могли.

Солнце взошло над пало-верде, растущим рядом с рестораном, его свет падал мне прямо на лицо. Последние пять недель каждый день начинался с одних и тех же мыслей, мучительных и неизменных: мой отец мертв, а его убийца на свободе. И вот в первый раз я могу подумать