Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

этому поводу мы имеем предписание и у вас произвести обыск». Стали писать протокол, предложили мне все эти скандальные вопросы, и… я… должна была назвать вас в смысле моего… покровителя. Они взяли с меня подписку о невыезде из столицы и обязательство явиться куда потребуют по первому же вызову, а затем опечатали все письма, бумаги и все это забрали с собою и уехали… За что арестован муж – я не знаю, но что же теперь будет со мною? При чем тут я?.. И в чем я виновата?..

Вельтищев весь побледнел от внутреннего ужаса и, нахмуря брови, медленно поднялся со стула.

– Все бумаги опечатаны и взяты? – невнятно спросил он.

– Да, опечатаны…

– Все? – повторил он, напирая на слово.

– Все, до единой.

– И… и мои документы в том числе тоже?

– И документы взяты…

– Гм… были насчет них какие-нибудь расспросы?

– Нет, ничего не спрашивали, а просто взяли вместе со всеми другими бумагами. Я было не хотела их отдавать, просила оставить как совершенно посторонние бумаги, говорила, что это не мои, а чужие документы, что они у меня на сохранении, но те не послушались и все как есть, все забрали! Говорят, что там после уж все разберем!

Платон отступил шаг назад, словно ужаленный.

– Как! – вскочил он. – Ты не хотела отдавать, ты просила оставить?

– Да, просила. Что ж из того? – подтвердила та, не понимая причины этого внезапного испуга и волнения.

– Несчастная! Глупая женщина! Да ведь усиленными просьбами ты придала этим документам особую важность, ты этих господ невольно заставила, быть может, думать, что в этих бумагах кроется что-нибудь особенное, ты сделала то, что на них теперь могут обратить особое внимание! Боже мой, неужели ж ты не понимала, с кем имеешь дело?!

– Ах! – нервно махнула рукой Людмила. – Где уж там было думать и соображать!.. Я была взята врасплох, со сна, и не понимала даже, в чем дело, – мудрено ли тут было растеряться и сделать какой-нибудь промах?

Вельтищев тяжело провел рукою по лбу и по волосам и раздумчиво прошелся по комнате, а между тем мускулы его лица около губ подергивало конвульсивным движением.

– Ну-с, Людмила Сергеевна! – с дрожью в голосе и с саркастической усмешкой произнес он, остановясь перед нею и слегка кланяясь ироническим поклоном. – Кажется, мы с вами можем теперь поздравить друг друга!

Та, вместо вопроса, вскинула на него испуганный и недоумевающий взор.

– Да, поздравим… от всей души поздравим друг друга! – сдержанно, но с внутренним злостным раздражением продолжал он, глядя на нее злыми и насмешливыми глазами. – Достукались!.. Теперь, я полагаю, эти документы уже «в самых верных и надежных руках». Вы ведь так заботились, чтобы они попали «в верные руки», – ну вот и радуйтесь! Старания ваши достигнуты. Теперь если все дело всплывет наружу, если мне предстоит погибнуть, то я и вас не пощажу и вы должны будете гибнуть вместе со мною как сообщница… Да, это верно – как сообщница! И кончится все тем, что и Платон Васильевич, и Ирина Борисовна, и Людмила Сергеевна, и Валерьян Алексеевич – все мы на одном железном канате прогуляемся по Владимирской дороге!.. Благодарю и от всей души поздравляю вас с этим прелестным окончанием! – еще раз поклонился в заключение Вельтищев.

Людмила горько плакала, закрыв лицо обеими руками.

Платон Васильевич, стиснув зубы и опущенные кулаки, молча стоял перед нею и оглядывал ее вполоборота ненавистным взглядом.

Молчание, нарушаемое только тихими рыданиями, длилось несколько времени.

– Вас, конечно, не оставят без дальнейшего допроса; вас призовут не сегодня-завтра, – заговорил он наконец сдержанным голосом. – Вас могут спросить, что это за документы и какими судьбами в ваших бумагах могла очутиться опись, писанная рукою моего покойного кузена? Что вы будете отвечать на это?

Людмила могла только молча пожать плечами.

– Я вас спрашиваю, что вы будете отвечать на это? – настойчиво повторил Платон более твердым и металлическим голосом.

– Н… не знаю… подумаем… научите! – сквозь рыдания проговорила Коробова.

Вельтищев засмеялся насильственным и злобным смехом.

– Да!.. Этого только и недоставало, – злорадно издевался он, – чтобы я, человек, которого вы, сделав своим рабом, постоянно грозили потопить в ложке воды, чтобы я сам же теперь научил вас, как вам вывернуться, и оставил бы вам в утешение на будущее время постоянную возможность держать меня в прежнем страхе, в прежнем положении! Как вы великодушны, Людмила Сергеевна!.. Как великодушны!..

Она отскочила, точно раненая кошка, и глаза ее засветились тем зеленым фосфорическим огнем, который порою мог внезапно проявляться в ее взоре в минуты внутреннего бешенства.

– Не издевайтесь! – задыхаясь, проговорила она сквозь сцепленные зубы, сильно и цепко схватив его руку. – Не издевайтесь!.. Помните, что если гибну я, то и вы сами гибнете вместе!.. Тут общая гибель!.. Думайте, как вам спасти себя… Научите меня, помогите мне – и я, может быть, еще спасу вас… Будут спрашивать не одну меня – могут спросить и вас, да и одних ли вас?.. Есть еще третья… Подумайте! Нам надо знать, что отвечать! Нам надо не спутаться!..

Этот энергический порыв обезоружил и образумил Вельтищева. Он понял, что действительно надо им всем наперед «спеться», что времени терять нельзя, что надо скорее думать, изобретать и придумать что-нибудь простое, естественное, но настолько ловкое, что могло бы отвести глаза опытным следователям.

XI. На допросе

– Я получил повестку, меня на сегодняшнее число вызывали к следователю, – войдя в приемную комнату, обратился Вельтищев к какому-то чиновнику или письмоводителю, который сидел у особого письменного стола и скрипел пером, старательно склонившись над бумагами.

– Ваша фамилия? – безразлично спросил тот, не подымая головы от писаной страницы.

– Вельтищев, – было ему ответом.

– А! Потрудитесь немножко обождать, – сказал чиновник, указав пригласительным жестом на один из стульев приемной комнаты.

Платон Васильевич осмотрелся вокруг себя и вдруг на одно мгновенье смешался довольно заметным образом. У окна, почти рядом друг с другом, сидели две женщины – обе одеты просто, но изящно, в черные платья. Одна была Ирина Борисовна Вельтищева, другая – Людмила Сергеевна Коробова. Они не знали друг друга, но Людмила, очевидно, каким-то инстинктом догадывалась, кто такая ее соседка, – и это сразу можно было прочесть из ее взгляда, из невольного выражения ее лица. Вельтищев издали поклонился более глазами, чем головой, и притом таким безразличным образом, что нельзя было сказать, к обеим ли вместе или к одной из двух и притом к которой именно относится его молчаливое приветствие.

Но вот, по прошествии некоторого времени, он уставил на Ирину Борисовну вопрошающий взгляд, который, казалось, ясно пытал ее: «Приготовилась ли? Не собьешься ли? Помнишь ли, что отвечать, и все, чему