Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

по рассеянности позабыл у нее предъявляемые теперь документы, а не вспоминал о них доселе потому, что они не имеют для него никакого важного значения, ибо, например, опись имеется при делах покойника в копии, и, стало быть, в оригинале особенной надобности не оказывалось. Насчет копии – как и весь, впрочем, ответ свой – Вельтищев сымпровизировал самым положительным и беззастенчивым образом. Следователь начинал уже внутренно разочаровываться в своем первоначальном предположении – не имеют ли эти документы, которые так настойчиво отстаивала Людмила при обыске, какой-нибудь существенной связи с тем местом прокламации, где говорится о громадных средствах и миллионах «Организации». Однако же он все еще не терял некоторой, хотя и весьма слабой надежды. На звонок его явился в дверях чиновник из смежной комнаты.

– Прикажите ввести сюда арестанта! – отдал ему приказание следователь.

Вельтищев и Коробова почувствовали себя не совсем-то ловко.

Минута наступала неприятная, слишком неприятная, и в особенности для Вельтищева, который никак не мог теперь отделаться от гнетущей мысли, что при этом странном свидании мужа с женой и ее любовником должна присутствовать ревнивая Ирина. «Чем-то все кончится? Чем разыграется?» – невольно в душе задавал он себе роковые, ноющие вопросы.

* * *

Растворилась дверь – и под звук мерных шагов конвоя вошел бледный, испитой, болезненно осунувшийся Валерьян Коробов.

По бокам его стали два бравых жандарма с обнаженными саблями.

Валерьян почти бессознательно осмотрелся, но вдруг заметил Вельтищева, заметил жену свою – и в то же мгновение зарыдал и зашатался.

– Кресло!.. Скорее кресло ему! – скомандовал следователь одному из жандармов, меж тем как другой успел ухватить под руку арестанта, который без его помощи, наверное, грохнулся бы на пол.

Коробова усадили, и допросчик весьма заботливо предложил ему освежиться несколькими глотками воды.

Арестант с жадностью выпил целый стакан и поник головою на руки.

Прошло несколько минут самого тягостного молчания.

– Господин Коробов! – обратился наконец к нему следователь. – Достаточно ли вы успокоились?

– Что?.. Как? – почти бессознательно проговорил Валерьян, тяжело подняв на него из-под опущенных век замутившийся взор.

Тот повторил свой вопрос с дружелюбною мягкостью.

– Да-да… я спокоен… я совершенно спокоен… я могу отвечать вам, – с внутренней нервной дрожью пробормотал Коробов.

– Придвиньте к столу его кресло, – приказал следователь жандармам.

Те исполнили требование.

– Скажите откровенно, – начал следователь сочувственно-мягким, заползающим в душу голосом, – на чем вы основывали ваше заявление в прокламации о громадных, миллионных средствах вашего общества?

– Ей-богу, не знаю! – грустно усмехнулся Коробов.

– Однако ж?

– Уверяю вас честью!

– Вот именно к вашей чести я и обращаюсь.

– А я по чести вам говорю, что не знаю.

– Но не ваша же собственная это фантазия?.. Были же какие-нибудь основания?

– Вероятно, – согласился Коробов.

– Какие ж именно?

– Не знаю.

– Да ведь оригинал вашей прокламации писан вашей собственной рукою?

– Моею собственной, но что ж из этого?

– Опять-таки обращаюсь к вашей чести, – вздохнул следователь, словно бы желая этим вздохом выразить кроткую покорность тяжелому кресту своей обязанности, – значит, вы сами все это выдумали, сочинили?

– Нет, не выдумывал.

– По чести?

– Клянусь вам, нет!

– Тогда откуда же вы это заимствовали?

– Мне было продиктовано… Ведь я уж говорил вам об этом!

– Кем продиктовано? – с кроткой, но упорной настойчивостью спросил джентльмен-чиновник.

– Человеком, который представляет собою «Серию С», – а больше я ничего не знаю.

– Этот человек вам известен?

– Разумеется.

– Назовите его имя.

– Этого я не могу… не имею права… и наконец… наконец, я не знаю его имени… Это – «Серия С». Вот все, что я знаю.

– Господин Коробов! – внушительно-строго и холодно поднял чиновник на арестанта свои взоры, за мгновенье еще столь мягкие, кроткие и покорные. – Я должен предупредить вас, что нам уже известно гораздо более, чем, может быть, вы предполагаете, и, во-вторых, этим упорством и запирательством вы только осложняете вашу вину, утягчаете вашу печальную участь. Признайтесь лучше во всем откровенно.

– Я признался уже во всем! – открыто и честно ответил Коробов. – Я не скрывал, что печать и распространение – мое дело. Но имен от меня не требуйте: я их не знаю, да если бы и знал, то даже под пыткой не назову их! Я один виноват, одного меня и казните!

– Вам знакома эта бумага? – неожиданно спросил его следователь, глядя в лицо ему пристально испытующим взором и показывая опись.

– В первый раз вижу! – вглядевшись в документ, категорически отрицательно ответил Коробов.

– Вам ее супруга ваша никогда не показывала?

– Никогда.

– И не говорила ни разу?

– Никогда не говорила.

– Господин свидетель! – обратился вдруг следователь к Вельтищеву. – Вы знаете господина Коробова?

– Очень мало… даже почти вовсе не знаю! – смешавшись, пробормотал Платон Васильевич.

– Но вы так хорошо знакомы с его супругой, что это последнее знакомство заставляет предполагать, что вы достаточно хорошо знаете и мужа?

– Одно из другого не следует, – скривил Платон кислой улыбкой свои губы.

– Господин Коробов! Вы знаете господина Вельтищева?

– Этого мерзавца?! – с дикой злобой сверкнул арестант глазами, ткнув по направлению его в воздухе указательным пальцем, и поднялся со своего места. – Да, я достаточно… я слишком достаточно… слишком хорошо его знаю! – заговорил он прерывающимся от волнения голосом, с трудом переводя спершееся дыхание. – Этот негодяй, как гадина, вполз ко мне в дом… развратил мою жену… отнял ее у меня… отнял все мое счастье, всю радость… всю жизнь мою изломал… Да, я слишком хорошо его знаю!.. Слушайте! – обратился он непосредственно к следователю, упершись, от внутренней слабости, в край стола обеими руками. – Слушайте!.. Теперь я буду давать вам мое истинное, настоящее мое показание…

Чиновник насторожил уши и быстрым взором окинул всех присутствующих. Вельтищев стоял весь бледный, с печатью того томления на лице, которое выражает ноющую борьбу сомнений, ожидание чего-то рокового и надежду, что авось-либо все пронесется мимо и благополучно… По временам он старался подавить в себе невольную дрожь лихорадочного волнения. Людмила Коробова тоже силилась не выдавать своих внутренних ощущений и, нервно сжав губы, сидела почти неподвижно, с глазами, глубоко потупленными в землю. Она как будто приготовилась теперь стойко выслушать свой приговор, свое осуждение из уст Валерьяна. Зато Ирина, несмотря на свое безмолвие, вся горела оживлением и жадным интересом. Ее взор впивался то в Людмилу, то в Коробова, то в Платона и на лице каждого силился прочесть сокровенную мысль и чувство. Для этой женщины приподнималась теперь завеса таких тайников души ее кузена, которые он всячески старался скрывать от нее до последней минуты. Теперь должно было разоблачиться многое, чего она доселе и не подозревала в ослеплении своей любви, считая только себя единственной любимой им женщиной, и вдруг – перед ее глазами нежданно раскрывается