Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

То была «Опись изъятым из обращения капиталам», составленная рукою покойного Максима Вельтищева.

– Да, это было взято у меня при обыске, – сказала она с видом полного спокойствия.

– А не можете ли вы объяснить, чьею рукою это писано?

– Я не знаю. Рука совершенно мне незнакома.

– Прекрасно. Но скажите, что это за опись? Какое значение, какой смысл имеет она и какие это капиталы?

– Об этом я точно так же не имею никакого понятия! – отнекнулась Людмила.

– Однако ж она ведь найдена у вас и притом была запрятана там, где обыкновенно бумаги не прячутся. Почему вы держали ее и еще вот магазинный счет госпожи Вельтищевой в киоте за большим образом, тогда как все прочие бумаги хранились у вас в столе и в бюваре?

– Потому что то бумаги мои, а это чужие, – без запинки ответила Коробова, очевидно приготовившись к этому заранее предвиденному вопросу. – Я не хотела путать их со своими, – продолжала она, – мало ли какая могла бы выйти случайность? Кто-нибудь схватил бы по неосторожности, или затерялись бы как-нибудь… Я просто из предосторожности, зная, что бумаги чужие и, может быть, нужные, припрятала их в особое, надежное место – вот и только!

– А не можете ли объяснить, – не без ехидства спросил следователь, – какими судьбами, то есть как и почему эти бумаги попали к вам на хранение?

– Очень просто: они были забыты у меня.

– Кем?

– Платоном Вельтищевым.

– Когда именно?

– Н… не помню… Кажись, что вскоре после смерти его двоюродного брата.

– Вы после того раза, без сомнения, виделись с господином Вельтищевым?

– Разумеется…

– И он у вас не спрашивал про эти бумаги.

– Н… нет, не помню… Вероятно, не спрашивал, потому что иначе я отдала бы.

– А почему же вы сами не догадались отдать ему?

– Н-н… да так!.. Он не спрашивал, а у меня вовсе и из ума вон про них! Как положила тогда за образ, так и позабыла вскоре.

Следователь обстоятельно записал показания Людмилы Коробовой, прочел ей записанное и предложил скрепить своей подписью. Людмила еще раз, уже сама, перечитала бумагу и подписала ее.

– Потрудитесь обождать здесь, в этой же комнате: это покойное кресло, афиши и газеты к вашим услугам! – любезно предложил джентльмен-чиновник, указав ей на один из углов комнаты, и направился к двери.

– Госпожа Вельтищева! – пригласил он Ирину.

* * *

Ирина Борисовна появилась на месте Людмилы.

– Вам знакомы эти бумаги? – предъявил ей следователь магазинный счет и опись.

Та посмотрела и ответила утвердительно.

– Чьею рукою писана опись?

– Это рука моего покойного мужа, – невольно дрогнувшим голосом сказала Ирина.

– Вы знаете Валерьяна Алексеевича Коробова?

– Кого? – с некоторым недоумением переспросила ответчица.

Ей было повторено имя.

– Нет, в первый раз слышу, – заявила она тоном полного убеждения.

– А госпожу Коробову? – взглядом указал чиновник на Людмилу, что дало Ирине повод обернуться на нее и оглядеть ее весьма внимательно.

– Тоже не знаю, – утвердительно ответила она.

– И никогда нигде не встречались?

– Никогда и нигде, сколько помнится.

– А не можете ли объяснить, какими судьбами оба эти документа попали в руки госпожи Коробовой и очутились у нее на хранении?

– На хранении?.. У госпожи Коробовой?.. Не знаю и не понимаю, как это… – пожала плечами Ирина.

– Вы никому этих бумаг не отдавали?

– Н… не помню… Может быть, и отдавала… Но если отдала, то разве только кузену моего мужа, Платону Васильевичу… Другому бы некому… Платон Васильевич был ближайший родственник и компаньон моего мужа, у них были постоянно общие дела и денежные обороты, он же и душеприказчиком был, и всем распоряжался… Я сама в делах не понимаю толку и потому после смерти мужа передала ему по доверенности ведение всех моих дел и счетов… У него и теперь находятся почти все мужнины бумаги для разбора и поверки; поэтому и опись легко могла между ними очутиться.

Ирина передала все это с достаточной обстоятельностью, потому что ответ такого рода был заранее внушен ей Вельтищевым.

– Но как они попали в посторонние руки – этого я не знаю, – добавила она в заключение.

– Ну-с, а относительно счета что вы можете сказать? – продолжал допытывать пунктуальный следователь. – Может, вы поручали господину Вельтищеву произвести по нем уплату?

– Право, не помню! – ответила подготовленная Ирина. – Может, и поручала, а может, и нет. Согласитесь сами, обстоятельство такое пустячное, что не трудно и позабыть, и в особенности если это было незадолго до или после смерти мужа: я в то время была так расстроена, больна, что решительно теперь уже не помню!.. А может, и то еще, – добавила она, подумав, – может, этот счет как-нибудь случайно попал к нему между бумагами мужа… Мудреного в том нету, потому что по моим магазинным счетам большею частию всегда сам муж платил.

Сущность показаний Ирины казалась настолько истинной и настолько была сама по себе ничтожна, что ровно ничего не прибавляла к сведениям, существенно необходимым для следователя. Поэтому он кончил свой допрос, предложил Ирине обождать до времени в этой же комнате и указал ей на кресло рядом с Людмилой.

Вслед за сим был приглашен Платон Васильевич Вельтищев.

На вопрос о счете он отвечал запамятованием, склоняясь, впрочем, к тому мнению, что он мог попасть в его руки совершенно случайно между бумагами покойного, а в описи признал руку двоюродного брата.

Затем ему был предложен вопрос, какими судьбами и счет и опись попали в руки Коробовой?

Вельтищев не ожидал, что его будут допрашивать в присутствии Ирины Борисовны, от которой, зная ее ревность, он тщательно скрывал свои отношения к Людмиле. Вопрос следователя, требовавший немедленного и ясно-положительного ответа, становился, таким образом, весьма для него щекотливым и затруднительным: приходилось в некотором роде плыть между Сциллой и Харибдой. Он чувствовал это, потому что, не глядя даже в сторону обеих свидетельниц, ощущал на себе с одной стороны пристально пытающий взгляд следователя, а с другой – взгляды обеих этих женщин, из которых одна глядела на него с тревожным ожиданием, тогда как в другой кипело уже ревнивое подозрение.

Однако на выручку явилась сродная ему находчивость.

Он отвечал, что, спустя некоторое время после смерти двоюродного брата, заехал как-то к г-же Коробовой, которой был должен деньги, чтобы отдать ей свой долг. Будучи всецело погружен в то время в дела покойного, по доверенности его вдовы, он постоянно ездил с разными бумагами, из которых иные были в портфеле, а иные просто лежали в боковом кармане. Таким образом, приехав покончить со своим долгом, он, сколько помнится, вынимал в квартире у г-жи Коробовой некоторые бумаги, и очень легко может быть, что второпях и