Люблю, мама - Илиана Ксандер

Могу поклясться, я услышала еще и про «милфу»[4], и чье-то «фу-у».

Вся аудитория перешептывалась.

Будь у меня возможность выбирать суперсилу, я бы выбрала мгновенное исчезновение.

После лекции профессор Робертсон подозвал меня к себе.

– Я не знал, что Е.В. Ранш – твоя мама.

– Значит, вы в меньшинстве.

Как и Сара, которая с тех пор прилипла ко мне как жвачка к подошве: она давняя поклонница Е.В. Ранш.

Профессор Робертсон улыбнулся.

– Всё в порядке. Давайте вот как мы поступим. С учетом вашего родства, сочинение ты писать не будешь. Но вместо этого можешь рассказать, что вдохновляет твою маму на творчество. Это было бы замечательно. Ты поможешь нам лучше понять ее книги.

На следующей неделе я сказала ему, что предпочту написать сочинение – договор о неразглашении, сами понимаете, – и он понятливо кивнул. А прочитав мое сочинение, сказал:

– Я нисколько не удивлен. У тебя всегда было отличное чувство слова. Наверное, это от матери.

Опять двадцать пять! И почему люди думают, что все хорошее во мне – от нее? Терпеть этого не могу! Ребенком я отчаянно пыталась заслужить ее одобрение. Она была книжной богиней, но я проводила с ней меньше времени, чем ее фанаты. Она была одержима сама собой и своими книгами. Уж не знаю, что я делала не так. Может, она ненавидела меня за то, какой бестолочью оказался мой отец… Она сама его так назвала во время одной из их ссор.

Сама не знаю, что изменилось с тех пор как я начала взрослеть. Мне всегда нравились чтение и письмо, но, поступив в университет, я по-настоящему увлеклась литературой, вот и пошла на писательский факультет.

Еще одна тревожная мысль.

Похоже, мама отдалилась от меня, когда узнала о моем увлечении.

Как будто она и не хотела, чтобы я писала.

7

Сейчас, спустя два месяца после мучительной лекции о феномене трендов на примере моей матери, профессор Робертсон оглядывает меня с искренним сожалением.

– ккензи, как ты справляешься?

Не с чем справляться, хочу я ответить ему, но тогда профессор сочтет меня бессердечной.

– Со мной все в порядке.

– Я понимаю, что тебе тяжело, Маккензи. Она ведь всегда была в центре внимания, и ты вместе с ней.

– Вы ее не знали, профессор. Она была…

Мама была слишком грандиозной, чтобы находиться рядом. Слишком крутой для этого мира. Резала острей ножа. Могла заставить человека чувствовать себя по-настоящему нужным. Или же куском дерьма. Это она умела. Знала, как обращаться с людьми. Когда она входила в комнату, все взгляды устремлялись на нее.

Я вздыхаю, вспоминая маму и безразличное выражение ее лица, которое она так часто демонстрировала дома.

– Мы не были близки, – говорю вместо этого.

– Ясно. – Профессор сочувственно вглядывается в мое лицо.

– Теперь, когда ее нет… все кажется пустым.

– Ты ходишь к психотерапевту?

Закатываю глаза.

– Я что, единственный человек на свете, потерявший близкого?

– Нет, конечно, нет. Семья помогает тебе справляться?

Семья, ну да. Про нашу семью ему точно лучше не знать.

Поправляю на плече ремень сумки, намекая, что хотела бы уйти. Как ни странно, профессор Робертсон – единственный из преподавателей, кто выглядит искренне обеспокоенным. Остальные если и спрашивают, то исключительно с целью подольститься.

– Как ты себя чувствуешь? Прошла обследования?

Надо было догадаться, к чему он клонит.

У меня – как будто того случая с мамиными книгами было недостаточно – начался припадок на его лекции три недели назад, и я попала в университетский медкабинет. Меня отправили к специалисту; неудивительно, что мои родители, нисколько мной не интересовавшиеся, не удосужились проверить медицинские счета или спросить, зачем я ходила к врачу.

Мне бы следовало держать рот на замке, но когда профессор Робертсон через неделю спросил про мое здоровье, я рассказала ему, что выяснили врачи. Теперь всякий раз, интересуясь, как я себя чувствую, он становится таким печальным, будто я вот-вот отдам концы.

Саре я тоже сказала. Она, в отличие от профессора, смотрит на меня теперь как на экзотическую тварь – всего лишь потому, что у меня наследственное заболевание, от которого надо принимать таблетки. А маме с папой я так и не сообщила. Как-то не представился случай.

Кому-то покажется странным, что чужие люди знают о моих проблемах со здоровьем больше, чем родители. В психологии для этого существует термин – дисфункциональная семья.

Сей факт удваивает жалость профессора ко мне. Я вижу это по его лицу. Он глядит на меня так внимательно, словно горе должно как-то проявляться внешне. Ну, например, заплаканные глаза, или поникшие уголки губ, или дрожащий подбородок.

– Я в порядке, профессор, – говорю ему, пытаясь сдержать раздражение. – Знаете, что мне помогает? Когда люди постоянно не напоминают о моей потере.

Он пристыженно кивает.

– Я понимаю и приношу извинения.

Мне тоже становится стыдно, и я слабо улыбаюсь.

– Если когда-нибудь захочешь поговорить, я к твоим услугам, – говорит он и отталкивается от стола, давая понять, что разговор окончен.

Слава богу!

Он не единственный «обеспокоен моим состоянием», другие профессора тоже. Кто-то со мной преувеличенно вежлив. Кто-то, наоборот, считает, что мне уделяют слишком много внимания, и ненавидит меня просто за то, что моя мать – знаменитость.

Сейчас мне больше всего хочется съесть бургер, запить газировкой и вернуться к писательству, которое я временно забросила после маминой смерти. Я останавливаюсь у ближайшей бургерной и делаю заказ навынос. Через пятнадцать минут уже подхожу к двухэтажному многоквартирному дому, поделенному на двадцать студий, которые сдаются в аренду студентам.

У меня есть машина, но я пользуюсь ею в основном чтобы ездить домой на выходные и навещать Эй Джея, живущего от меня в десяти минутах езды. Папа спрашивал, приеду ли я сегодня ночевать, но у меня через два часа еще одна лекция, поэтому я ответила, что вернусь поздно.

Открываю дверь в подъезд и по лестнице поднимаюсь на второй этаж. Держа сумку в одной руке, а пакет с гамбургером в другой, с трудом вытаскиваю ключи и наконец-то вваливаюсь в квартиру. В коридоре поскальзываюсь на чем-то и заваливаюсь набок, как неопытный фигурист на льду, но кое-как восстанавливаю равновесие.

– Какого черта… – бормочу себе под нос и смотрю на пол.

Там лежит конверт со свежим следом моего ботинка.

Проклинаю придурка, который до сих пор подсовывает письма под дверь. Скорее всего, это консьерж или кто-нибудь из студенческой ассоциации.

Я подбираю конверт и переворачиваю его лицевой стороной кверху, чтобы узнать имя отправителя, но его там нет. Только знакомая