Чумной Лис - Ольга Михайлова

отдать свою дочь, признанную красотку Шэнь Гоцинь, за старшего сына рода Цао! Это усиливало оба рода, и роду Чжао надо было во что бы то ни стало расстроить предполагаемый союз. Но как? Сам Чжао Вэйчан хотел бы женить своего сына Цзэшиня на Шэнь Гоцинь, но как это сделать, если его имя стало нарицательным для развратника и упоминалось во всех уличных песенках?

Сейчас большие надежды Чжао Вэйчан возлагал на сына своей сестры, недавно приехавшего в столицу племянника Линя Сичжэ. Юнец был довольно приятен, не имел особо дурных склонностей и вполне мог понравиться красотке Шэнь. Чжао Вэйчан знал, что одна удачная партия может принести гораздо больше, чем годы кропотливой работы. Старик улыбнулся, надеясь, что юноша не подведёт, и что красотка Шэнь, увидев его, забудет о всех прежних поклонниках.

Совсем скоро ожидалась императорская охота, и старик рассчитывал там познакомить юношу с наследницей рода Шэнь и ещё раз попытаться пристроить дочерей, для чего не поскупился на их наряды. Роскошные шелка, искусно вышитые золотыми и серебряными нитями, драгоценные украшения, — всё это призвано было затмить любое соперничество. Отец хотел, чтобы они предстали перед наследницей рода Шэнь во всей красе, демонстрируя богатство и статус семьи и надеялся, что увиденное заставит Шэнь задуматься.

Сама императорская охота была ежегодным ритуалом, в котором участвовал сам император, десятки членов императорской семьи, сотня правительственных чиновников и около тысячи солдат. Каждую осень лесистые окрестности горного кряжа Фань Инь становились временной столицей и местом дипломатических встреч. Чтобы обеспечить бесперебойную работу правительства, многие чиновники жили в палаточном городке. Никто и не пытался скрывать, что императорский дом использует охоту для обучения своих войск традиционным боевым навыкам стрельбы из лука, арбалета и верховой езды, чтобы предотвратить снижение военной дисциплины в армии, замеченное в последние годы.

Чжао Вэйчан, опытный политик, знал, что императорская охота — это арена для демонстрации силы, влияния и, конечно же, для заключения выгодных браков. Величественные шатры, расставленные на живописных полянах, роскошные угощения, которые должны были подчеркнуть щедрость императорского двора, и сама охота давала возможность знатным господам продемонстрировать свою ловкость и меткость, но за всей этой пышностью скрывались интриги, сделки и закулисные переговоры. Именно здесь, среди шума и блеска, должны были решаться судьбы, заключаться союзы и укрепляться власть.

В этот день многие взоры будут прикованы не только к императору и его свите, но и к молодым наследникам знатных родов, к их дарованиям, красоте и потенциальным союзам. Чжао Вэйчан рассчитывал, что племянник под покровом вечерних сумерек сумеет завязать разговор с наследницей рода Шэнь, и верил в благосклонность случая, который сможет повернуть ход событий в нужное ему русло.

Недавнее жертвоприношение императора и печальное предсказание, вынутое из панциря черепахи, основательно смутили старого генерала, но сейчас он не хотел думать о дурном и вспомнил о гадании императора только, когда о них заговорили его дочери Юйнин и Лимяо.

Разговор не добавил старику радости.

— Чума, говорите? — пробормотал он, отпивая из чашки терпкий отвар. — Всегда найдется повод для тревоги, даже когда небо ясное.

Юйнин, старшая, подняла глаза на отца.

— Но гадание императора переполошило весь двор, отец! Говорят, в прошлый раз, когда город охватила черная болезнь, многие знатные роды пали.

Она смотрела на него умоляющими глазами, словно он мог развеять ее страхи одним своим словом. Лимяо, младшая, более пылкая и склонная к драматизму, поддержала сестру:

— А предательство! Как можно жить спокойно, зная, что кто-то из приближенных может ударить ножом в спину? В такие времена даже родной брат может оказаться врагом! — она вздрогнула.

Старик Чжао вздохнул, внимательно оглядев дочерей. Юйнин унаследовала его тяжелый подбородок, крупный нос и тяжелое сложение. Лимяо была ненамного изящней сестры, и Чжао знал, что и во дворце, и в столице его дочерей прозвали «солдафонками».

Поди пристрой их… Не каждый вельможа согласится взять таких в жены. Чжао скрипнул зубами. Он вспомнил, как мать девочек, его покойная супруга, всегда говорила, что внешность — лишь оболочка. Но в мире придворных интриг и политических игр первое впечатление зачастую бывает решающим. У Юйнин и Лимяо был характер, но для блестящего пира в столице их облик был неподходящим.

Только сын унаследовал изящное сложение и красоту покойной жены Чжао, так что толку? Трезвым его уже лет пять никто не видел. Бесконечные возлияния и полное отсутствие амбиций. Кому нужен такой преемник?

— Глупости вы говорите, — твердо сказал он дочерям. — Гадания — тени на воде. Главное — печься о своём доме.

Сам Чжао упорно не желал думать о гадании императора, первом со дня гибели ненавистного Вэня. О доносе на Вэня он тоже не хотел думать. А уж о том, что предсказание, сулящее гибель империи — месть Неба за его донос, ему было страшно и задуматься.

Чжао провёл рукой по гладкому, прохладному камню своего рабочего стола, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей. Ему хотелось верить, что в предсказании не было ничего, что могло затронуть его лично. Но что, если пророчество окажется правдой? Что, если его донос на жреца Вэня, который казался таким благоразумным и необходимым шагом, обернётся катастрофой?

Сам он считал, что, донося на Вэня, был прав: жрец приобрел слишком большую власть и угрожал его благополучию. Его воинская доблесть, его преданность трону переставали цениться. Все его заслуги могли оказаться ничтожными, и он обязан был уничтожить Вэня!

Генерал встал и подошёл к окну, вглядываясь в ночную тьму. Звёзды безразлично мерцали, не обращая внимания на человеческие страхи и амбиции. Он снова опустился в кресло, чувствуя, как на него наваливается усталость. Случайно ли, что именно сейчас, когда ненавистный Вэнь уничтожен, грозовые тучи нависли над империей и над его собственным домом? Случайно ли то, что именно пять лет назад, вскоре после казни Вэня, сын попал в компанию распутников? Эта мысль казалась безумной, но в ней было что-то тревожно убедительное, что-то, что заставляло сердце сжиматься от дурного предчувствия.

Тишина в кабинете давила, Чжао ощущал себя пешкой на шахматной доске, где фигуры были расставлены неведомыми силами, а правила игры ему неясны.

Утро наступило незаметно, но оно лишь усилило тревогу. Солнце, пробиваясь сквозь оконные решетки, освещало пылинки, танцующие в воздухе. У входа раздался шум: слуги принесли совершенно пьяного сынка Цзэшиня, проклятие дома и причину вечной головной боли старого отца.

Цзэшинь, обмякший и раскрасневшийся, спотыкался и дергался, его безупречные одежды были смяты и испачканы. Изо рта вырывалось пьяное пение, резавшее утреннюю тишину, нарушая покой и достоинство дома. Слуги, испуганные и