Стёртый - Роман Никитин

— Прошу извинить, Игнат Андреевич.

— Вы инженер? — Храпов продолжал вертеть гильзу, словно пытаясь увидеть в ней то, что увидел Бельский.

— Я знаю физику, — пожал плечами Бельский. — И баллистику. Этого достаточно.

Храпов откинулся на спинку стула. Долго изучал человека напротив: в казенном обмундировании, босого, изможденного, но с выправкой и познаниями в оружейном деле.

— Александр Платонович, — сказал он наконец. — Примите извинения за резкость. Мои люди привыкли к обману. Но то, что вы сейчас произнесли… это либо блестящий розыгрыш, либо… я даже не знаю, как это назвать.

— Я не комедиант, — Бельский позволил себе легкую улыбку. — Я кадровый офицер. И умею мыслить логически. Вот и всё.

Подполковник молчал, обдумывая что-то свое. Бельский понял — момент настал.

— Дайте мне возможность доказать свою полезность. У вас наверняка есть дело, зашедшее в тупик — такие в столе дознавателя найдутся всегда. Позвольте мне взглянуть. Если я окажусь бесполезен — без возражений последую в то ведомство, куда вы намеревались меня передать. И буду премного благодарен за ваше участие. Слово офицера.

Храпов убрал гильзу в пакет и поднялся. Бельский немедленно вскочил, вытянувшись в струнку.

— Подождите здесь, — бросил Храпов и вышел.

4

Прошло ещё полчаса. Бельский оставался в допросной, но дверь больше не запирали. Кто-то принёс ему обувь — мягкие, черные, высокие башмаки с хитрой шнуровкой. Под них — короткие чулки, закрывающие ступню и часть голеностопа. Тоже мягкие, тянущиеся. Они наделись, как вторая кожа. Справившись со шнуровкой и встав на ноги, Бельский тотчас почувствовал себя человеком.

Таковым он ощущал себя еще больше часа. В допросную никто не входил, наружу его не приглашали, а самодеятельность Бельский запретил себе сам — не та обстановка, да и не по чину.

Из коридора наконец послышался шум. Бельский прислушался — оттуда доносились голоса: Храпов с кем-то переговаривался — сначала отрывисто, затем тише, вкрадчивее. Разговора не было слышно, лишь долетали обрывки: «…говорю тебе, Алиса, он не похож…», «…просто посмотри, это твоя тема, не моя…».

Затем стали слышны шаги. Два человека. Один — тяжёлый, размеренный (Храпов). Второй — быстрый, чёткий, с узнаваемым ритмом военного строя.

Дверь открылась.

Бельский поднялся автоматически, по привычке, выработанной годами службы, — и замер, не в силах скрыть замешательство.

На пороге стояла… женщина. На ней была та же тёмно-синяя форма, что и на Храпове, но полоски со значками, заменявшие здесь эполеты, выглядели иначе. Звезда одна. И герб на рукаве — уже не скрещенные шашки за торговым флагом, а боевые мечи за массивным щитом.

Охранное государево ведомство, если судить геральдически. И женщина. Оттуда.

Или Бельский в конец сошел с ума, или геральдика здесь врала, или же… В его голове возникла догадка, что в будущем женщины воюют вровень с мужчинами. Это хоть что-то объясняло. И ещё Бельскому показалось, что хоть звезд на эполетах женщины меньше, но классным чином она вряд ли уступала полковнику.

И внешность у неё была жесткая, не чета круглолицему Храпову. Женщина была высока, сухощава и с короткой стрижкой, словно после болезни. Лица не назвать красивым — скорее, оно было острым, как лезвие клинка. И тонкий шрам над бровью. Не с детского озорства, и не от девичей неосторожности.

Грубый шрам. Боевой. А взгляд — прямой, оценивающий. Офицерский.

— Майор юстиции Корецкая, — представилась остролицая дама. — Алиса Валерьевна. Следственный Комитет.

Женщина. Майор. Следователь, то есть военный дознаватель, надо полагать.

Сознание кольнула мысль — колючая, как искра: «Меня разыгрывают. Это невозможно». Но тут же вспомнилось: «Она вошла как офицер. Шаг твёрдый, разворот плеч — строевая выучка. Нет, это не комедия».

Он справился с собой.

— Капитан-лейтенант Бельский, — произнёс он. — Александр Платонович. Честь имею.

Помешкав долю секунды, он добавил — потому что промолчать означало бы изменить самому себе:

— Прошу прощения, сударыня, но мне непривычно обращаться к даме как к старшему по званию. Если я допущу неловкость — прошу снисхождения.

Корецкая приподняла бровь и перевела взгляд на Храпова.

— Подполковник, — произнесла она. — Вы ничего не перепутали? Мне казалось, вы сказали: у вас сидит «подозрительный тип».

— Уже нет, — отозвался Храпов. — Подозрительный тип оказался экспертом по баллистике, который никогда не видел «Осы», но разобрался в её патроне за минуту.

— Осы?

— Травмат, — объяснил Храпов. — Чопики из охраны стройки. На них уже жаловались за грохот по ночам. Отработаем. Спасибо этому — теперь у нас гильза.

Корецкая вновь посмотрела на Бельского. Долго, изучающе. Затем села на стул напротив.

— Садитесь, — сказала она. — И рассказывайте. Всё. С самого начала.

Бельский опустился на стул. Спину держал прямо, струной. Взгляд — твёрдо в глаза собеседнику.

— Прежде чем я начну, позвольте узнать: как мне должно к вам обращаться, чтобы не нарушить ни чинопочитания, ни простой вежливости к даме?

Женщина усмехнулась, переглянувшись с Храповым.

— Подполковник, у вас тут, в ЦАО, все задержанные такие изысканные?

ГЛАВА IV. Высокій грѣхъ

1

Объяснительную записку он писал весь день, до самого вечера. Старательно изводил бумагу: благо, недостатка в ровно порезанных, ослепительно белых листах не было — ему выдали стопку, которой хватило бы на три тома мемуаров.

Хуже обстояло дело с пером. Прозрачный гранёный цилиндр писал вязко, густым, пачкающим составом, напоминающим синий дёготь. Инструмент не реагировал на нажим, портил почерк и вызывал у Бельского глухое раздражение. Стопка забракованных листов росла, соревнуясь по высоте с годными.

К обеду, когда принесли завёрнутую в прозрачный (снова!) тонкий материал еду, он всё же высказал нарекания к писчему инструменту. Удивительно, но к просьбе прислушались. После трапезы, больше похожей на сухой паёк, ему выдали иное перо — тоже необычное, но пишущее привычными жидкими чернилами, хоть и синими. Дело пошло веселее: чернила сохли мгновенно, не требуя промокательной бумаги, а перо отзывалось на силу руки с похвальной охотой.

К шести часам пополудни, когда небо за окном окрасилось в багровые тона, в комнату постучали. В дверях появилась Корецкая. Полицейский, дежуривший в коридоре, что-то негромко сказал ей, усмехнулся и закрыл за женщиной дверь.

Бельский поднялся, вытянувшись в струнку. Оглядел новый облик майора юстиции — и замер.

Откровенный, обтягивающий ноги брючный наряд сменился коротким, чуть ниже колен, платьем. Чёрным, как безлунная ночь. Оно облегало фигуру так плотно, словно было второй кожей, и при каждом движении мягко струилось, подчёркивая все линии тела.

Бельский приказал себе не думать о нравах этого века. Он здесь — чужак, чей устав в чужом монастыре не имеет силы.

— Здравствуйте, капитан-лейтенант, — произнесла она и первым делом