Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

— Очень интересно, Мария Васильевна, но что нам это дает, кроме понимания, что до убийства Кирова органы верили не каждому бреду и добросовестно проверяли доносы, прежде чем хватать людей?

— А вот слушайте. Помните, мы с вами читали фрагмент речи Ежова на пленуме ЦК, где он сетовал, что следствие не хотели показывать и агентурные сведения прятали подальше? Так вот эти бесценные агентурные сведения были не что иное, как бредовые доносы шизофренички, причем тщательно проверенные и не подтвердившиеся в ходе проверки!

— Неужели?

— Ох, Гортензия Андреевна, говорю — не верю! Сталин лично потребовал освободить ценнейшего агента из сумасшедшего дома и доставить к нему. И встреча, представьте, состоялась, и безумные фантазии были приняты за чистую монету.

Ирина засмеялась, а Гортензия Андреевна только вздохнула:

— Если это правда…

— Скорее да, чем нет, потому что Наташкин отец рассказывал, что того чекиста, который курировал дамочку, посадили как врага народа в том числе и за незаконное помещение человека в психиатрическую больницу.

— В таком случае придется признать, что величайшего гения всех времен обвела вокруг пальца сумасшедшая.

Ирина вздохнула. Не первый раз безумец круто поменял ход истории и, наверное, не последний. Конечно, Сталин вряд ли был такой дурак, что принял россказни про «Зеленую лампу» за чистую монету, просто, как обычно, повернул ситуацию к своей выгоде, не разбирая, где ложь, а где правда.

Нет смысла возмущаться, и даже смеяться над глупым Сталиным, попавшимся в сети шизофренички, тоже смысла нет. Единственный способ избежать подобного в будущем — это развивать навык думать своей головой. Навык и так сложный, а тут еще семьдесят лет не давали людям пускать его в дело. Но ничего, не страшно. Все восстановится. Как говорят психиатры, память нормы сильна.

Впервые в жизни Зоя на собственной шкуре почувствовала, что значит выражение «ноги подгибаются». Поблагодарив операционную бригаду, она еле отошла от стола, ощущая себя так, будто пробежала кросс, а потом, не переводя дух, сделала как минимум сорок приседаний.

Сняла перчатки и халат и, шатаясь, еле добрела до ординаторской.

Следом вошел Ян с операционным журналом под мышкой, сел за стол и закурил.

— Ну что, диктуйте протокол, товарищ хирург!

Зоя открыла историю и начала заполнять, повторяя вслух текст, который много раз писала под диктовку старших товарищей.

— Под наркозом косым разрезом…

Колдунов молча записывал, кивая в такт.

Первая самостоятельная аппендэктомия оказалась совсем не тем, что она представляла в своих мечтах. Зоя думала, что ощутит гордость и восторг, а оказалось — страх и ужас.

Пока заполняла историю, перед глазами вновь проносился весь ход операции, и каждое движение, каждый стежок представлялся теперь ошибочным. Да, Ян ее контролировал, но он мог и не заметить какой-то ошибки.

Теперь не будет ей покоя, пока пациент не выпишется. Да и потом не легче, потому что многие осложнения возникают позже, месяца через три, а то и через год.

Давно Зоя не чувствовала себя так плохо. Если бы вернуться на полтора часа назад и на вопрос Яна «Ну что, сама сделаешь?» ответить «Нет!», убежать из клиники, а завтра выбрать какую-нибудь другую специальность… Но какую? Везде человеческая жизнь. Терапевт тоже может убить, если назначит не те таблетки, рентгенолог — если пропустит опухоль, и так далее. Везде ответственность, просто в хирургии она более наглядная. Ей-богу, надо было слушаться родителей и идти на филфак! Сейчас бы с Лизой учила монологи из Шекспира и горя бы не знала…

В коридоре загрохотала, заскрипела каталка. Пациента везут в отделение. Зоя не утерпела, побежала посмотреть повязку, сухая ли, и напомнила медсестрам обязательно положить груз и лед. Те ничего не ответили, но в молчании их ясно читалась пословица, что яйца курицу не учат.

Зоя вернулась в ординаторскую и попросила у Яна сигаретку. Тот покачал головой:

— Не куришь — и не надо. Не привыкай к этой заразе.

Зашел Стариков, пожилой хирург с такими густыми бровями, что казалось, будто он в очках.

— Поздравьте человека с первой аппендэктомией, — сказал Ян, вставая и отвечая на рукопожатие, — хирург родился.

Стариков махнул бровями:

— Да? И что чувствуешь, новорожденная?

— Страшно, — призналась Зоя.

Стариков хлопнул ее по плечу:

— Молодец! Будет толк! А страху не поддавайся, но и до конца его тоже не побеждай, лады?

Она кивнула.

Ян загасил окурок:

— Ну что, доктор, пойдемте в приемник? Если никого нет, то по матрешкам.

Внизу хирургических больных не обнаружилось, зато под санлистком, красочно повествующим о педикулезе, сидел Дима и читал книгу. Он так увлекся, что не сразу заметил Зою, опомнился, только когда она села рядом и положила голову ему на плечо.

— Устала? — Он обнял ее и поцеловал в макушку.

Зоя кивнула. Она бы так и сидела, но за окном послышалось шуршание шин скорой. Кого-то привезли, может быть, к хирургу, да и вообще некрасиво разводить нежности на глазах у больных.

Она встала, взяла Диму за руку и потянула на улицу. Фельдшер, как раз помогавший пациенту выйти, знал Зою в лицо и, увидев ее, крикнул: «К терапевту».

Зоя помахала фельдшеру и шагнула из света фонарей в темноту осеннего вечера, в уголок за пандусом, где их с Димой никто не мог увидеть.

Дима быстро снял куртку и закутал ее, как маленькую.

— Замерзнешь…

Она отмахнулась. Не хотелось говорить, что сейчас она от волнения не чувствует ни жары, ни холода.

Они снова обнялись, и от близости Димы страх немного отпустил и ноги обрели прежнюю устойчивость.

— Я поесть привез, — сказал он, — взял пряников на всю банду и докторской колбасы.

— Ты даже не представляешь, как это кстати. По ночам в организмах докторов как раз наблюдается острая нехватка колбасы.

Дима прижался к ее губам сухими теплыми губами, и Зоя на мгновение исчезла от счастья.

— Соскучился очень.

— Вчера ж виделись, — проворчала она, с трудом переведя дух.