Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

угля… Серьезно, Зоя, поживи, пусть мамка с папкой пока маленько охолонут, прикинут ситуацию. Уверяю тебя, ты никого не стеснишь, Борька в командировке, мне будет только приятно вечерком поболтать с коллегой, да и Лиза тоже не против, если ты, конечно, не станешь трогать ее любимую этажерочку.

Лиза энергично кивнула.

Зоя поблагодарила за предложение и сказала, что это будет нехорошо.

Алла Александровна только фыркнула и с размаху натянула на голову берет:

— А тут нет хорошего решения! Но ты учти, раз уж они встали на этот скользкий путь, то будут давить все сильнее и сильнее, пока не выдавят тебя на улицу. И куда ты пойдешь? К своему парню? Вот это точно без штампа в паспорте будет нехорошо.

— Теть Алла, да как я уйду? Родители ведь только счастья мне хотят.

— Да ясное дело! Только в самом благом деле есть линии, которые перепрыгивать нельзя. Дочка выходит черт знает за кого, прекрасно, выразим решительный протест! Не помогло, объявим бойкот! Опять мимо? Все равно выходит? Что ж… Никогда до самой смерти не будем общаться с ее мужем и новыми родственниками! Подобные меры я только приветствую, пожалуйста, сколько угодно. Но отбирать у совершеннолетнего человека паспорт… Нет, этого нельзя терпеть!

Лиза засмеялась:

— А если бы я захотела выйти черт знает за кого? Ты бы что делала?

Алла Александровна потрепала дочь по щеке:

— Да бог его знает, солнышко! Может, то же самое, что и Маринка, а ты бы тогда сбежала к Зойке под крылышко. Подружки и их мамашки как раз и существуют для того, чтобы протезировать здравый смысл, когда он отказывает у родных родителей. — Она положила Зое на плечо теплую, слишком большую для ее щуплого сложения руку. — Серьезно, куколка, поживи у нас. Переведи дух в спокойной обстановке и без давления подумай, надо ли тебе в этот брак. Заодно и родители твои в пустой квартире поразмыслят, стоит ли отрекаться от дочери ради каких-то древних и вообще чужих обид. Так вам будет легче прийти к согласию, или, как теперь говорят, к консенсусу.

С этими словами Лизина мама развернулась и помчалась вниз по лестнице.

— Я котлеты жарить, а ты давай топай за вещами, — сурово произнесла Лиза.

Зоя нахмурилась, еще сомневаясь, правильно ли будет принять приглашение. В принципе, она и так старалась бывать дома как можно меньше. В свободные дни допоздна гуляла с Димой, или шурша листвой темных осенних улиц, или ютясь на кухне Колдунова.

Иногда они вместе ходили в библиотеку и сидели до закрытия, порой за целый вечер обменявшись десятком слов, но это все равно было счастье.

Два-три раза в неделю она ходила на дежурства. Ее бы воля, вообще не покидала бы клинику, но приходилось учиться и ходить на занятия со свежей головой и в свежей одежде.

Дома обстановка действительно с каждым днем становилась все тяжелее. К сожалению, компромисс тут был невозможен, уступить должна была полностью одна сторона, а не каждая по чуть-чуть.

Родители требовали порвать с Димой, Зоя отказывалась.

И хуже всего, что они как бы не ссорились, не ругались, как бы по-прежнему были любящей и дружной семьей, но в каждом слове, каждом жесте подспудно сквозило горькое знание, что это больше не так. Любовь, наверное, никуда не делась, а доверие ушло.

* * *

Воскресным утром бабушка вдруг сказала:

— Дима, я хочу пойти на кладбище.

Он не сразу понял, переспросил.

— На кладбище, Дима. И хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Но зачем? — он все еще не понимал.

— Просто пойдем, там объясню.

Дима знал, что с бабушкой лучше не спорить, поэтому быстро собрался.

Возле высокой, почти крепостной стены старухи торговали поздними цветами. Бабушка купила четыре белые хризантемы.

Дима все еще не понимал, куда и зачем они идут, поэтому просто подал всю мелочь, что нашлась у него в кармане, нищему.

Бабушка уверенно двинулась в кладбищенские ворота, он последовал за ней.

Кладбище пребывало во всей прелести золотой осени. Листья уже начинали облетать, устилая дорожки и памятники рыжеватой вуалью, но много еще держалось на ветках, являя глазу всю палитру осенних красок. Одна рябина почему-то потеряла все до единого листья, и на серых, цвета старых костей, ветвях сверкали красные гроздья.

От красоты этой захватывало дух, и не хотелось переводить взгляд ниже, на покосившиеся кресты и замшелые памятники.

Бабушка повернула направо. По узкой тропинке они гуськом прошли мимо храма и оказались в самом заброшенном уголке кладбища. Тут росли старые кряжистые дубы, невысокие, но с такими длинными ветками, что образовывали сплошной покров над старыми склепами и надгробиями. Дубы давали такую густую тень, что высокая трава была тут еще по-летнему зеленой и сочной.

Дима загляделся на плиту из белого мрамора с искусно вырезанными по ней гирляндами белых роз. Плита была вся в зеленом мху, но розы от этого казались совершенно живыми, так что, глядя на них, Дима хотел думать о свадьбе, а не о смерти.

Бабушка не задержалась тут, прошла дальше, перешагивая через корни, выступающие из земли, как вены на натруженных руках.

Остановилась возле простого бетонного креста с кое-где торчащей ржавой арматурой и так заросшего мхом, что фамилию усопшего совершенно нельзя было прочесть, и положила свой букетик к его подножью.

— Кто это? — спросил Дима тихо.

Бабушка пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Тогда зачем…

Перебив его взмахом руки, она пошла вперед, из сумрачной дубовой долины. Остановилась на аллее возле узенькой скамейки, попробовала ее на прочность, достала из сумки газету, постелила и села.

Похлопала ладонью по свободному кусочку, мол, садись рядом.

Дима осторожно опустился на хлипкую дощечку. Как ни странно, конструкция выдержала.

— В старости тянет на кладбище, — сказала бабушка.

Из-за облака показалось солнце, погладило их мягкими осенними лучами. Дима закрыл глаза.

— Хочется быть поближе к ушедшим родным, — продолжала бабушка, — а мне прийти некуда. Тело мужа мне после исполнения приговора не отдали, похоронили