Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

Авария, в результате которой скончался охранник Борисов, тоже, по версии Шатуновской, была подстроена. Ирония в том, что она была подстроена и по версии Сталина. Первое следствие об умышленном убийстве Борисова с целью сокрытия улик длилось до января тридцать пятого года, но машина террора работала еще на слабых оборотах, и дело было прекращено, водитель и сопровождавшие Борисова оперативники выпущены на свободу и вновь арестованы только в тридцать седьмом году. Там уж их заставили признаться, что они устранили опасного свидетеля по заданию террористического центра.

Однако в этом случае комиссия Шверника провела достаточно серьезное расследование, включая эксгумацию трупа Борисова, и пришла к выводу, что именно первоначальная версия событий соответствует действительности. Поскольку Борисова потребовал на допрос сам Сталин, медлить было нельзя, и взяли первую попавшуюся машину. Она оказалась грузовой, с открытым кузовом, куда посадили Борисова. Ехали, естественно, быстро, ибо товарищ Сталин ждать не может, машина не выдержала такой скорости, сломалась, потеряла управление и въехала в стену дома. Борисов принял на себя основной удар. Это подтверждается судебно-медицинской экспертизой, показаниями оперодчиков[3] и шофера, а также в месте столкновения машины с домом на водосточной трубе были обнаружены кусочки ткани от пальто Борисова. Вот и все.

Еще одно событие считается косвенным подтверждением того, что Сталин хотел убрать конкурента руками начальников Ленинградского НКВД. Пятнадцатого октября Николаев был задержан постовым милиционером при попытке войти вслед за Кировым в парадное его дома. По его собственным словам, он следовал за Кировым от дворца Урицкого (так тогда назывался Таврический дворец), но подойти на улице не решался, так как Киров шел вместе с сослуживцем. Попытался догнать в парадном, но не успел, был задержан постовым милиционером, после чего доставлен в отделение милиции, где его обыскали, а затем отвезли в Управление НКВД, где провели пятнадцатиминутную беседу и отпустили восвояси. Якобы этот эпизод говорит о том, что сотрудники НКВД, прознав о намерениях Николаева, создавали ему режим наибольшего благоприятствования и аккуратно наводили на цель.

На взгляд Ирины, такое поведение энкавэдэшников свидетельствовало только о здоровой социальной обстановке и нормальном правовом климате в городе. Задержали подозрительного человека, пытавшегося вступить в контакт с главой города, проверили, и после того как он дал убедительные объяснения своего поступка (Николаев предъявил партбилет и сказал, что хотел просить Кирова об устройстве на работу), отпустили. Это был далеко не уникальный случай, возле дома Кирова всегда дежурили просители, пытавшиеся вручить свои просьбы и жалобы лично в руки.

Отпустили, а что с ним еще надо было делать? На тот момент Николаев не совершил ничего противозаконного и даже особо подозрительного.

Разве что можно попенять личной охране, которая не заметила, как за их объектом несколько километров следует посторонний человек.

Если бы сработало оперативное чутье, поехали бы к Николаеву с обыском, нашли дневники и план убийства Кирова, то взяли бы товарища в разработку. Или сразу в психушку, где ему давно следовало обосноваться. Но история не знает сослагательного наклонения.

— Я бы еще поразмыслила над тем, откуда у Николаева взялся пистолет и как он проник в Смольный с оружием в кармане, — сказала Ирина, — кто его пропустил в святая святых, вопрос довольно интересный, а по истории орудия преступления вообще многое можно установить…

Гортензия Андреевна улыбнулась:

— В древние времена, Ирочка, зайти в Смольный можно было совершенно свободно. Там располагалось множество учреждений, кипела жизнь, а люди, наверное, вообще больше доверяли друг другу. Мой отец иногда там бывал по долгу службы и рассказывал, что пост охраны располагался только между вторым и третьим этажом, и чтобы миновать его, достаточно было предъявить партбилет и пропуск, постоянный или разовый. При этом отец никогда не говорил, что его досматривали.

Ирина пожала плечами:

— Может быть, просто не упоминал о такой мелочи.

Гортензия Андреевна вдруг выпрямилась и бросила на Ирину гневный взгляд:

— Нет, Ирочка, для него это была не мелочь, уж поверьте. Это было оскорбление, которого он бы не снес. Мы с мамой точно знали бы об этом. Нет, тогда порядки были проще: предъявил документы — и иди куда хочешь. Конечно, странно, откуда у Николаева взялся пропуск, он ведь не работал в Смольном… Вам, Мария Васильевна, что-то говорила об этом ваша приятельница?

Мама покачала головой:

— Нет, увы… Может, по одному партбилету прошел, он ведь часто бывал в Смольном, лицо примелькалось, вот охрана и пропустила. А что до нагана, так там все чисто. Николаев приобрел это оружие в годы Гражданской войны, официально зарегистрировал в двадцать четвертом году, когда Киров еще работал в Азербайджане и в Ленинград не собирался. Николаев состоял в обществе «Динамо», стрелял в тире, на что официально получал патроны, так что тут придраться не к чему.

— Да уж, к такой благообразной истории орудия убийства приплести товарища Сталина очень трудно, — засмеялась Ирина, — остается только порадоваться, что сейчас у нас с этим стало построже и разрешения на оружие не выдают кому попало.

— Но ясности это не прибавляет. Я бы в первую очередь проверила документацию бюро пропусков, — сказала Гортензия Андреевна, — и опросила бы пост охраны, но теперь-то уже что… Время упущено, и правду, боюсь, никогда мы не узнаем.

— Историки партии утверждают, что Киров стал великой политической фигурой больше после смерти, — сказала мама. Не найдя в квартире подходящей горизонтальной поверхности, теплой и одновременно недоступной детям, она принялась нанизывать кусочки яблок на нитки, как грибы, — а при жизни это был тактик, а не стратег, то есть решал проблемы, а не создавал их. Он не имел своей политической платформы и во всем поддерживал товарища Сталина, трудно теперь сказать, из идейных соображений или по личной дружбе. Все, знавшие их обоих, в один голос утверждают, что Сталина и Кирова связывали очень теплые и доверительные отношения. После самоубийства жены Сталин сам просил Кирова приехать на похороны, и потом, бывая в Москве, Сергей Миронович останавливался у Сталина дома. Так же как и Сталин останавливался дома у Кирова, когда дважды приезжал в Ленинград. Похоже, Киров был одним из немногих людей, которыми Сталин дорожил, которым доверял и к которым был