Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

— Мы как старая супружеская пара под одеялом, — улыбнулась Зоя.

— Делать-то что?

Она пожала плечами:

— Не в милицию же заявлять на родную мать!

— Да, это было бы непорядочно, — согласился Дима, а Зоя подумала, что мама хоть во многом неправа, но все же знает жизнь и понимает людей.

— Может, забеременеть? Когда появится малыш, он всех примирит.

Дима с сомнением взглянул на нее:

— Думаешь? Бабушка так заранее его ненавидит как правнука своего палача.

— Так правнука же, а не самого палача. Надо различать.

— Да вот что-то пока не получается у нее.

— Ну мама твоя точно растает. Она ведь любит детей?

— Зой, она двадцать лет работает в школе, так что не факт.

— Мои точно не позволят мне родить внебрачного ребенка. Еще и сами тебя в загс потащат как миленькие.

— Или тебя на аборт.

— Да нет, они не такие.

— Зоя, а ты могла представить, что мама у тебя паспорт отберет? Нет, нельзя так рисковать твоим здоровьем.

У Зои в ушах снова раздался фальшивый лязгающий смех мамы. Черт знает, вдруг она действительно способна на такое? Вдруг ей важна победа любой ценой, даже такой чудовищной?

Вдруг дело вообще не в Диме и не в памяти дедушки? Вдруг весь-сыр бор из-за того, что дочь посмела ослушаться родительской воли и поступить по-своему? И теперь необходимо всеми силами и средствами принудить ее к послушанию, указать ей ее место покорной дочери, а не самостоятельного человека?

Нет, это со злости у нее такие мысли. Родители ведь разрешили ей поступить в медицинский и позже выбрать хирургию, хотя были совсем не в восторге от такой карьеры для хрупкой и нежной девочки. Они никогда не были деспотами, просто сейчас точно знают, как для нее будет лучше, и это знание придает им силы.

— Давай тогда хоть повенчаемся, — вдруг сказал Дима.

— Что? — от удивления Зоя выскользнула из-под его куртки.

— В церкви, — пояснил он, — там паспорт, наверное, не нужен.

— Ты хочешь, чтобы моего папу инфаркт хватил? Дочь коммуниста в церкви — это ничего себе такое!

— Сейчас концепция изменилась. Ходи, пожалуйста, сколько хочешь. Даже приветствуется.

— Концепция может, а папа нет. Постой, а ты разве в бога веришь?

— Нет. Но хоть так нам соединиться.

— Мы уже соединились, Дим. Я тебе вообще-то верю.

— И я тебе.

— Мне вообще, знаешь, с тобой расстаться — это все равно что собственную ногу отрубить, — призналась Зоя, — то есть не то чтобы я думала, что ты как бы моя нога без своих мозгов…

Дима снова накрыл ее полой куртки и привлек к себе.

— Я тоже так чувствую. Но все-таки лучше, когда официально.

Зоя положила голову ему на грудь, чувствуя щекой шершавую ткань тужурки. Рука у него была еще холодная, и Зоя без долгих разговоров засунула ее себе под свитер.

— Дима, если то, что у нас, — это настоящее и навсегда, то формальности не имеют значения, а если…

— Без если, — перебил он, — настоящее и навсегда. Просто я хочу, чтобы об этом знали не только мы с тобой.

Вернувшись из Тихвина, Кирилл почти сутки спал, а в воскресенье повел детей в Зоологический музей. Егор был там сто раз, и Володя был, а все не надоедало. И Женя тоже был, в животе у матери, правда она сама об этом тогда еще не знала.

Ирина улыбнулась, вспоминая тот день, когда они, счастливые и спокойные, восхищались скелетом кита, не зная, что совсем скоро Кирилла отправят на ликвидацию чернобыльской аварии.

Так внезапно и непредсказуемо меняется жизнь… Черт его знает, как так вышло, что она из без пяти минут, да что там, будем честны, без трех секунд озлобленной алкоголички и любовницы женатого мужчины превратилась в добропорядочную мать семейства? Жизнь изменилась, и она сама стала другой. Как, почему, за что ей выпал такой счастливый жребий?

Неужели за то, что однажды не пошла против совести и не осудила заведомо невиновного?

Ирина сладко потянулась в постели. Как хорошо, что в музей ее не взяли! Кирилл решил, что ей нужно отоспаться и отдохнуть за те дни, пока она одна управлялась с двумя малышами. Этим она, накормив семью завтраком, и занялась.

Полежала сначала на своей половине кровати, потом на Кирилловой, потом поперек. Сон не шел, тогда Ирина сделала себе кофе и улеглась пить его в постели, совершенно забытое удовольствие. Да и удовольствие сейчас в основном потому, что забытое.

Сделав глоток, она вернулась к размышлениям, чем заслужила такую милость судьбы. Ну да, отстояла в суде Кирилла, не поддалась давлению, но она была не одна. Заседательницы выступили с ней единым фронтом, поддержали и, можно сказать, вытащили из ямы, в которую она с упоением себя закапывала. А если бы на их месте оказались другие, не такие честные и порядочные граждане, что тогда?

Человек живет не сам по себе, а среди людей. И когда ты с пеленок впитываешь, что от тебя ничего не зависит, что старший всегда прав, закрой рот и делай что говорят, а женщина обязана быть замужем, иначе она вообще не человек, то вырастаешь в полной уверенности, что так правильно. Нет, это не оправдывает, свою голову на плечах никто еще не отменял. Нельзя списывать ее связь с женатым мужиком на то, что к этому толкала ее среда. Но понимать, что без поддержки Надежды Георгиевны и Наташи она не выбралась бы из ямы[2], тоже надо, хотя бы для того, чтобы самой протянуть руку помощи тем, кто в ней нуждается.

В окно светило солнце, намекая, что хватит валяться в постели. Ирине уже и самой надоело, тепло простыней перестало быть уютным.

Она встала, умылась и оделась поприличнее, потому что скоро должны были приехать «дорогие тещи», как называл их Кирилл, возведя в этот ранг и Гортензию Андреевну.

Наводя порядок, потому что отношения с мамой хоть и наладились, но за