Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

— Особенно если он был уверен, что при всей народной любви, которой Киров пользуется в Ленинграде, в масштабах страны это не та фигура, чтобы подсидеть вождя и учителя, — добавила Гортензия Андреевна.

— Потом вы учтите, что Ольга Григорьевна Шатуновская безусловно выдающаяся женщина, но все же лицо заинтересованное, поскольку пострадала от репрессий. По всем правилам, ее нельзя было включать в комиссию, — сказала Ирина.

Гортензия Андреевна только фыркнула:

— Да? А кого же тогда включать? Тогда все лица были заинтересованные, одни в одном, другие в другом. Как, впрочем, и сейчас.

— Но все же ей хотелось, наверное, опорочить товарища Сталина как следует.

— Куда уж больше?

— Не скажите! — в азарте Ирина взмахнула ножом, с которого упала тонкая полоска кожуры. — Одно дело, когда ты тиран, издаешь ужасные законы и репрессируешь подданных согласно этим законам и с помощью машины правосудия. Ты все равно великий правитель, который ведет великую страну к великой цели. А когда ты по-тихому организуешь убийство, то ты уголовный преступник, и место твое в тюрьме. Наверное, желая доказать, что Киров был убит по заказу Сталина, Ольга Григорьевна имела цель максимально унизить человека, сломавшего ей жизнь.

— И далеко не только она одна.

— Чувства эти вполне понятны, но мы с вами по прошествии полувека должны сохранять объективность. Насколько это возможно со слов тети Светы, естественно.

Поискав глазами, куда приладить готовую нитку с яблоками, мама встала на табуретку и привязала ее к бельевой веревке над потолком.

— Вы еще учтите, что у Сталина был другой метод. Или, как пишут в детективах, почерк, — произнесла она с табуретки, как с трибуны, — он предпочитал врагов уничтожать не только физически, но и морально. Ему недостаточно было убить человека, чтобы восторжествовать над ним. Надо было насладиться его мучением и унижением, а после смерти врага растоптать саму память о нем.

Ирина встала и помогла маме сойти с табуретки.

— Я согласна, что версия о причастности Сталина довольно зыбкая, если не сказать эфемерная, но справедливости ради отметим, что постановление от первого декабря наводит на определенные подозрения. Представьте, что мы с вами Сталин, Калинин и Енукидзе. Сидим такие в Кремле, пьем чаек, и вдруг как гром среди ясного неба: товарищ Киров убит! Мы в шоке, но, поскольку главные лица в государстве, должны как-то реагировать. Что мы сделаем в первые часы? Наверное, объявим режим повышенной готовности, потому что если это дело рук террористов, то на одном убийстве они могут и не остановиться. Чтобы действительно запугать и деморализовать население, нужна целая серия громких преступлений, желательно со многими жертвами. Поэтому мы первым делом поднимем в ружье всю милицию и воинские части. Потом издадим какое-нибудь воззвание или выступим с речью, где сообщим, что смерть вырвала из наших рядов, но красное знамя у нас из рук никому не вырвать. Ну в таком духе. Дальше мы, понимая, что режим повышенной готовности не может продолжаться вечно, примем законы, усиливающие безопасность населения и нашу с вами. Например, запретим свободное ношение оружия, ужесточим охрану правительственных объектов и предприятий оборонного значения. Если мы вдруг люди гуманные, то усилим охрану детских учреждений и больниц. О том, чтобы надругаться над законностью, мы, возможно, тоже подумаем, но не в первые часы после убийства члена политбюро. Это злосчастное постановление по логике событий должно было быть опубликовано числа хотя бы десятого или даже позже, когда следствие уже доказало, что убийство — дело рук террористической организации.

— Ира, ты, пожалуй, права, — сказала мама, вдевая нитку в иголку, из-за дальнозоркости вытянув руки, — такая оперативность вызывает подозрения, что Сталин организовал убийство народного любимца, чтобы люди на пике скорби и гнева одобрили это жуткое постановление.

— Или говорит всего лишь о том, что гениальный вождь и учитель умел гениально ловить момент и чувствовать ситуацию, — усмехнулась Гортензия Андреевна.

Ирина кивнула.

— Я никогда не верила в сплетни про то, что Кирова убили сотрудники НКВД по приказу Сталина, а слышала я их немало, — продолжала учительница, — мне казалось невозможным, чтобы эта могучая организация сработала так топорно. Я рассуждала, что НКВД убрал бы Сергея Мироновича так, что комар бы носа не подточил. Автокатастрофа, фатальный сердечный приступ, в конце концов, драма на охоте, все это они могли подстроить без особого труда. Зачем было привлекать психически неустойчивого человека при таких широких возможностях, думала я. Но если включить в это уравнение страшный документ от первого декабря, то действительно, понимаешь, что смерть Кирова от естественных причин была Сталину бесполезна. Нужно было именно убийство, причем убийство раскрытое. Если бы Кирова нашли с пулей в затылке, а преступник остался неизвестным, это серьезно дискредитировало бы органы внутренних дел.

— Поэтому и необходимо было взять преступника с поличным, чтобы вина его не вызывала сомнений, — подхватила мама, — иначе, если бы его изобличили позже, при помощи косвенных улик, то во время большого террора его тоже воспринимали бы как невинную жертву репрессий.

Гортензия Андреевна сняла очередную порцию пенки и вздохнула:

— Да, версия красивая, но доказательств у нас никаких нет. Как говорит наш учитель истории, если судить о намерениях человека по результатам его действий, то Гитлер просто искал достойный повод застрелиться. Предлагаю принять, что ясности в этом деле нет и, увы, не предвидится.

— Увы, да, — разрезав последнее яблоко, Ирина отложила нож, — с вероятностью девяносто девять процентов можно утверждать, что на спусковой крючок нажал Николаев, но кто вложил в его руку револьвер — троцкисты, Сталин или внутренние демоны, — остается в области гипотез и догадок.

— А мы с вами живем в такой неудачный промежуток времени, — подхватила мама, — когда свидетели уже покинули этот мир или мало что помнят, а тайные архивы еще не открыты. Поэтому правду искать нам негде и отправлять дело на доследование бессмысленно.

Гортензия Андреевна только кивнула и стала раскладывать готовое варенье по банкам, почему-то нахмурившись. Мама подключилась к процессу со стерильными крышками и закаточной машинкой.

— Ну что, дорогие заседатели, решено-подписано и ставлю чайник? — весело спросила Ирина, с трудом протискиваясь мимо нагромождения тазов.

Гортензия Андреевна наполнила последнюю банку, поставила кастрюлю в раковину и залила горячей водой, чтобы легче было отмывать.

— Слушайте, в порядке бреда, конечно… — сказала она