Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

что мисс Стоунер могла бы заявить, что теперь и намека на свист нет, хотя раньше, честно говоря, что-то подобное было, что-то отдаленно похожее если не на свист, то на намек, потому что не могла же бедняжка Джулия настолько ошибаться. Интересно, кому бы она такое могла поведать, и у кого теперь мне выпытывать признание? У павиана?

Я поехал в Суррей. Наблюдая за домом издалека, я заметил, на месте дыры незакрашенное пятно кладки из новых кирпичей. Возле стены стояли строительные леса. В поисках желающих посудачить о Сток-Моране я послонялся еще некоторое время по окрестностям, а затем, так никого и не встретив, вернулся в Летерхэд и уже там возле самого перона столкнулся буквально нос к носу… с Элен. Она только что сошла с лондонского поезда и собиралась отправиться домой, но охотно согласилась поболтать со мною.

Стесняясь вопросом, как поживает доктор Ройлотт, выдать то, что было у меня на уме, а именно, не терзается ли он угрызениями совести по моему поводу, я поинтересовался, как дела у Павла. Этот момент единственный за все время нашего разговора вызвал у Элен улыбку.

– Ваш анархист в полном здравии, – ответила она, а затем с горечью поведала, что отчим своим угрюмым характером настроил против себя едва ли не всю округу. Дошло до откровенной вражды. Пример тому, последнее событие. Кто-то, явно из соседей, учинил повреждения их дому. Настоящий террористический акт, не иначе, как выразился доктор Ройлотт.

– Представляете, психиатр Уотсон, от взрыва в стене моей комнаты образовалась жуткая дыра, и я была вынуждена переехать…

– Сюда? – ужаснулся я, подумав, что наша находчивость с миной вынудила ее снять жилье в Летерхэде. Этого мы точно не хотели, и меня охватило жгучее чувство вины.

– Что вы! – Мое предположение рассмешило ее, но она тут же помрачнела. – В комнату Джулии.

– Ах, да, – вздохнул я. Тяжелые воспоминания нахлынули и на меня. Мы помолчали, и я презирая себя в эту минуту, все же постарался, как мог, выполнить задание Холмса. Я поинтересовался вежливо, ну и как ей там? Имея в виду в комнате, и имея в виду, нет ли чего неудобного, того же свиста, например?

Но она не поняла. Решила, что я спросил про ее жизнь вообще. Новую жизнь без Джулии. И принялась сетовать, как ей одиноко без сестры. И как они с отчимом виноваты в том, что пошли по такому гибельному пути. Что не стоило затевать хлопоты с этим злосчастным врачебным заключением. Конечно, они хотели как лучше, но в итоге эти бесконечные осмотры только усугубили состояние бедняжки. Никто ничего не понимал и потому не хотел взять ответственность. Что уж говорить о них.

Я так и не решился уточнить, что я имел в виду. Рядом с Элен мне казалось, что поручение Холмса может и подождать. Тогда никто не догадывался, насколько это может оказаться важным. Тем более оно казалось неуместным для такого момента. Воспоминания о Джулии связали нас общей печалью. Элен, как и мне, все еще было очень тяжело, и все-таки в этой безрадостной беседе было что-то необъяснимо светлое, по крайней мере, для меня. Я понял, что когда-нибудь мне обязательно захочется вновь побывать в Сток-Моране. Когда боль стихнет настолько, что это место вместо напоминания об утрате наоборот поможет необъяснимым образом хоть отчасти вернуть утраченное. Приехать в Сток-Моран хотя бы для того, чтобы просто посидеть на скамейке в парке. Разве не чудесная идея? Вряд ли доктор Ройлотт еще когда-нибудь пригласит меня. Даже если вдруг случится неслыханное, и ему понадобится соответствующее заключение насчет Элен, его мнение обо мне успело закрепиться окончательно. Но может это сделает она? Может быть, однажды в один прекрасный день ей придет в голову написать мне с предложением посвятить этот прекрасный день прогулке по парку Сток-Морана? Например, в день рождения Джулии или в день ее… С согревающей сердце мыслью, что такое в принципе возможно, а значит, стоит надеяться и ждать, я проглотил застрявший в горле комок, попрощался и отправился домой. Уже в поезде я понял, что вряд ли моим надеждам суждено сбыться. Хотя бы потому, что у меня, расчувствовавшегося от собственного воображения, не хватило ума оставить Элен свой новый адрес.

Глава семнадцатая, в которой инспектор застает вдовца оправившимся от горя

Из записей инспектора Лестрейда

9 апреля 1892

Не очень полагаясь на то, что мистер Диффендер сдержит слово, я решил не откладывать разговор с Персивалем Армитеджем. Кто знает, не изменит ли адвокат свое мнение, если прижмут обстоятельства? Следов договора уже не отыскать, возможно, он уничтожен. Признание в том, что такой документ действительно существовал, и что Ройлотт получил по нему деньги, я должен был добиться непосредственно от Перси.

Вызывать младшего Армитеджа на допрос я не видел смысла. Зачем отрывать от дел молодого джентльмена. Иначе говоря, мне не хотелось предоставлять ему возможность подготовиться к нашей встрече. Чтобы снег попал точно на голову, я, прежде чем отправиться в Рединг, справился телеграммой у приставленных наблюдателей, дома ли хозяин. Не скажу, что мое появление как-то особенно смутило Перси, и все же у меня сложилось впечатление, что новостей от поверенного он не получал. Он пригласил меня в гостиную, и мы обменялись первыми малозначащими фразами.

Я решил рискнуть и, когда он спросил о цели моего визита, сообщил, что полиция занята расследованием в связи с предполагаемым ограблением Сток-Морана в ночь, когда наступила смерть доктора Ройлотта. Армитедж впал в столь глубочайшее изумление, что я даже не понял, попала или пропала моя стрела. Но решил продолжать, и принялся разъяснять ему суть дела в том же стиле чистосердечного дуракаваляния. Большинство считает полицейских безнадежными идиотами – либо скрытными, либо хвастливыми и потому болтливыми, но и тех и других – абсолютно наивными. Так что в каком-то смысле я занялся вполне достойным делом отстаивания сложившейся репутации.

– Дело в том, мистер Армитедж, что у нас появились сведения, что незадолго до смерти доктор Ройлотт получил в свое распоряжение значительную сумму. Но его банковский счет в тот период не пополнялся. Выходит, покойный держал деньги в доме. Если помните, инспектор Смит указал в отчете солидный железный шкаф в комнате доктора…

– Я не слежу с таким вниманием за этим делом, инспектор, чтобы помнить об отчете четырехлетней давности, но, коль вы говорите, что такой шкаф у отчима моей жены был…

– Инспектор Смит, а не я…

– Я вам обоим верю!

– Уже хорошо, что вы сходу поняли, о каком отчете идет речь. Приятно беседовать с понимающим человеком.

– Итак, деньги?

– С высокой долей вероятности они были в этом шкафу.

– Но при обыске, насколько я понимаю, их там не обнаружили?

– В том-то и дело! Приходится учитывать, что полицейские Летерхэда прибыли на место происшествия последними, то есть когда там уже находились ваша будущая жена, мистер Холмс и доктор Уотсон. Поскольку об этих деньгах тогда и речи не шло, процедура была самой поверхностной. Никто не осматривал дом, и уж тем более никто из присутствующих не подвергся обыску.

– Понимаю, к чему вы клоните, – Армитеджу явно не понравилось направление беседы, но он не стал изображать оскорбленное самолюбие. – Кто-то воспользовался гибелью доктора и обчистил его шкаф до прибытия ваших коллег. И кого вы подозреваете? Мою жену?

– Что вы! Кстати, примите мои соболезнования по поводу ее кончины.

– Благодарю вас.

– Понимаю, как вам должно быть тяжело, ведь это произошло совсем недавно.

– Вы правы, инспектор. Но я позволю себе облегчить вашу задачу. Не бойтесь задеть мою рану. Как бы ни была тяжела утрата, время, как известно, лечит. Кроме того, я жизнелюб.

– Рад это слышать, и все же не могу не испытывать сожаление. Уверен, показания миссис Армитедж очень помогли бы не только нам, но и вам в вашем разбирательстве с мистером Ройлоттом.

– Вполне может быть.

– Простите, что вторгаюсь в такую болезненную для вас тему, но что произошло? Мне казалось, у молодой женщины со здоровьем все должно было…

– Сердечный приступ, инспектор.

– Да, я