Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

удержу Джулию подле себя, даже ценой ошибки с этим человеком, есть надежда, что в будущем, когда я смогу увереннее оценивать ее здоровье, у нее появится еще один шанс. И тогда я не стану препятствовать. Если же я ошибусь в другую сторону, и Джулия покинет Сток-Моран в таком состоянии с человеком, который… вы понимаете меня?

– Конечно, мисс Стоунер, – откликнулся я с воодушевлением от того, что мне так неожиданно помогли затронуть непростую тему.

– Ваши расспросы насчет подобных случаев в жизни Джулии убедили меня, что будет нечестно и даже вредно для дела с одной стороны отнимать у вас ваше время, а с другой, скрывать то, что может оказаться, как говорится, ключом к проблеме. Я склонна даже согласиться с вами, что у нас с отчимом слишком узкие взгляды для суждений о состоянии Джулии, и уступить при условии, что такую ответственность взял бы на себя некто более грамотный. Если бы он мог поручиться, что Джулию можно передать в руки этого человека! Поверьте, мы бы вздохнули с облегчением.

На это я возразил, что психиатр должен выносить заключение о здоровье пациента как таковое, а не обусловленное перспективой союза пациента с тем или иным лицом. Здорова Джулия или нет – вот и все, что нужно установить.

– Если речь зашла о том, пригоден ли жених для каких-то особых функций, не навредит ли он ее здоровью, достаточно ли он чуток, чтобы защитить ее психику, то в принципе нужно честно признать тот факт, что мы смирились с наличием болезни, пусть и не осознавая вполне границ ее распространения, и уже ведем речь о передаче опеки от родственников супругу, и обсуждаем, справится ли он с этой функцией.

– Пусть так, – согласилась она. – Не будем лгать себе, болезнь душевная, мне легче называть ее таковой, а не психической, скорее всего, имеет место. Вы сами правильно заметили, что границы ее не установлены. Это по всей видимости и останавливало ваших предшественников от какого-либо определенного вывода. А потому заключения ни в ту, ни в иную сторону нет и по сей день. Если мы придем к выводу о пригодности того, кого вы назвали опекуном, к данной роли, можно вообще обойтись без заключения. Если бы вы только смогли снять груз с нас! Я чувствую, что уже не выдерживаю этой неопределенности!

– Но я даже не видел этого майора флота! – возразил я куда оживленнее, чем перед этим. – Что я могу сказать, не зная этого человека?!

– Если вы согласны, я могу устроить вам встречу с ним.

– Что же, мне предстоит вынести ему оценку? Кто я такой, чтобы судить людей!

– Не его, как такового. Вы лишь как врач выскажете мнение, не грозит ли Джулии жизнь рядом с таким человеком.

– То есть мне придется сделать заключение еще об одном пациенте?

– В каком-то смысле да. На предмет его совместимости с Джулией.

– Не слишком ли много для начинающего психиатра! – поневоле вырвалось из меня неосторожное признание. Знакомиться с ухажером Джулии у меня не было ни малейшего желания. Чем коварнее его планы, тем учтивее он будет вести себя при нашей встрече. Даже если он последний негодяй, несомненно, ему с его обаянием не составит труда развеять все мои опасения. Именно потому, что он последний негодяй!

– Начинающего? – Вид у Элен сделался озадаченный. – Отчим ничего не говорил об этом.

– А он не говорил вам, как он вышел на меня? – перевел я разговор на куда более интересующую меня тему.

– Я знаю только, что ему вас порекомендовали.

– Вот как? – удивился я. – Кто же?

– Я не знаю. Он отчаялся найти выход. У нас перебывало много врачей.

– И что же они говорят?

– Состояние моей сестры ухудшается с каждым годом. Ее душевное расстройство не составляет секрета даже для неискушенных в медицине людей вроде меня. Но вы же понимаете, какова пропасть между констатацией симптомов и вынесением диагноза.

– Иными словами, никто не хочет брать на себя ответственность? – заключил я по возможности строгим тоном. – В настоящий момент, мисс Стоунер, я тоже не готов к этому.

К этому признанию меня подтолкнуло не только осознание того, насколько я действительно далек от такой готовности, но и страх вечного аутсайдера, которого зачем-то вдруг выпихнули вперед. Известно, зачем вспоминают об аутсайдере. И чем это для него заканчивается. Кто мог порекомендовать меня в качестве врача? Тем более, последнего авторитета, к которому обращаются, когда сдались и отступили в бессилии другие эскулапы? То есть в качестве последнего спасительного средства в отчаянной ситуации. Можно повесить на дверь какую угодно табличку, но стоит все же сохранять при этом хотя бы крупицу здравого смысла. Доктор Ройлотт, как я полагал до сего момента, просто наткнулся на мою дверь, просто проходил мимо. Такое бывает. Но рекомендация?! Увольте! Даже в куда более безобидной ситуации… да что там, в любом случае посоветовать ему обратиться именно ко мне всерьез, то есть без мысли о розыгрыше, не мог никто. Ибо мир делился на две половины. Первая не знала меня ни под каким видом, второй, по счастью, малочисленной, я был известен как упрямый, но незадачливый абитуриент. Я не закончил университета, так что мог бы зваться вечным студентом, если хотя бы поступил в него. Но и это мне не удалось. В бесчисленных попытках прошли годы. Мои не лишенные юмора знакомые прозвали меня доктором, потому что за точно такое же время успевают не только обзавестись знаниями для профессии, но и получить уже хотя бы первый необходимый опыт. Меня прозвали так с намеком, что устали ждать, когда же я докажу, что способен не только пробовать, пытаться, но и достигать. С тем же успехом вздрагивающего от чирканья спичкой можно прозвать брандмейстером, а страдающего морской болезнью – моряком. Но мое прозвище ранило особо, ибо напоминало о неутоленном желании, несбывшейся мечте. Однако, со временем я привык к нему. А еще через некоторое решил обратить острие кинжала, терзающего грудь, в обратную сторону. Табличка была вызовом. Отказом прятать и дальше то, чего я стеснялся. Зовете так, значит буду им. Но… не по-настоящему. Я решил сыграть. Теперь, когда доктора Уотсона порекомендовали семье, оказавшейся в таком тупике, я понял, что заигрался. Никто, повторяю, никто в здравом уме и с чистой совестью не мог сделать этого. Злую шутку я бы принял, пусть и не без досады, но со смирением привычки, ибо шутки разного рода – безобидные и не очень – давно и часто притягивала к себе моя персона, но зачем в это баловство втянули Ройлотта, а главное, Джулию?

– Вернемся к моей просьбе, – вновь заговорила Элен тоном, который явственно давал понять, что тема, выманившая разговор из неудобной для меня колеи, неспособна отвлечь ее надолго. – Вы сказали, что вам сложно судить об этом человеке. Надеюсь, причина не в предвзятости? Скажите, вы не успели увлечься моей сестрой?

– Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что имею дело с пациентом, но без дружественной теплоты контакт с больным лишается целебного эффекта.

– Дружественная теплота – понятие неясное и потому опасное, – нахмурилась она. – Я бы предпочла, чтобы психиатр представлял собой уравновешенного и хладнокровного человека.

– Но хладнокровный не означает бесчувственный, не так ли? – попробовал отшутиться я.

– Безусловно, но главное, ответственный, – настаивала на своем Элен. На лице ее была легкая улыбка, но глаза очень внимательно вглядывались в меня. Именно, что изучали, отчего мне было немного не по себе. – И не теряющий голову в отношении тех, кого ему доверили.

Разговор переменился так резко, что я совершенно растерялся. Единственный полезный вывод, который из него следовал, состоял в неприятном открытии, что Элен способна мгновенно перейти от доверительного и подкупающего тона к жесткому разбору и даже суровой отповеди.

Но так ли уж она неправа? Ведь еще от слов мистера Сэйлза про джентльмена Джулии я испытал неприятный укол в левой части груди. Да, так и есть. Все мужчины ужасны в своих помыслах, если речь идет о девушке сколь привлекательной, столь и беззащитной. Вместо того, чтобы защитить Джулию от нечистых душой проходимцев, я составил