Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

шевелиться, ни говорить. Безысходная грусть лежала на добром, выразительном лице старика. Вместе с бодростью, силами, здоровьем исчезли присутствие духа, самоуверенность, надежда на будущее. Он считал все потерянным, и первые минуты сознания казались ему новым тяжким наказанием Провидения.

«Но где я? – думал Тимофей Тимофеевич, оглядывая просторную, чистую, светлую комнату, столик с лекарствами, высокий, лепной потолок. – Это не мой кабинет? Неужели я в квартире зятя?»

И он поспешил закрыть глаза. Дверь приоткрылась; сестра милосердия заглянула на кровать и, увидев, что больной спит, опять закрыла дверь. Но старик не мог заснуть. Тяжелые, мучительные думы щемили его душу, лежали камнем на сердце. Мысль о погибшей дочери и душегубе-зяте ни на мгновение не покидала его ослабевший мозг. Он делал отчаянные усилия приподняться, пошевелиться и не мог. Ему хотелось кричать, позвать людей, выяснить свое положение, узнать о дочери, но язык точно прилип к гортани. Ни единого звука.

Шли томительные часы. Вот кто-то вошел. Тимофей Тимофеевич слышит голоса, чувствует прикосновение чьих-то рук. Слава Богу! Значит, слух и чувствительность не покинули его, так же как и зрение! Значит, он не совсем еще труп! Что это?! Знакомый голос шепчет:

– Доктор, ради Бога, скажите, спасен ли он?

– Еще ничего нельзя сказать. Кризис миновал, но может повториться! Больному нужен полный покой, – отвечал другой голос, незнакомый.

Чья-то рука взяла его пульс. Тимофей Тимофеевич открыл глаза. У кровати стоял Павлов. Глаза старика засветились радостным блеском, слабое сердце учащенно забилось, но язык по-прежнему не повиновался. Он хотел бы закричать от радости, рассказать все другу, спросить у него о Гане и не мог, не мог даже жестами объясниться!

– Дорогой Тимофей Тимофеевич, вы спасены, Ганя тоже, злодей пойман, закован в цепи.

Глаза старика загорелись.

– Не волнуйте больного, не говорите, – остановил доктор, – вы можете убить его.

Они перешли в соседнюю палату, где лежала Ганя. Положение молодой женщины было также серьезное. Она преждевременно разрешилась мертвым младенцем, и ее со слабыми признаками жизни подняли в коридоре и отправили в больницу. Доктора боялись за нее не меньше, чем и за отца.

Когда Павлов вошел в комнату и увидел лежавшую Ганю, он обратился к доктору с вопросом:

– А где же дочь Петухова?

– Вот, – указал доктор на больную.

– Нет, вы ошибаетесь! Это не она! Я ведь знаю Агафью Петухову!

– У нас только одна Агафья Петухова, вот эта, – пожал плечами доктор.

Павлов не видел Гани со времени ее замужества, хотя и слышал о пережитых ею невзгодах, но ему в голову не приходило, чтобы двадцатилетняя женщина могла так измениться! Пожелтевшая кожа обтягивала скулы и лобную кость; заострившийся нос вытянулся, рот сделался большим, и словно без губ, округленный подбородок исчез; даже от густой русой косы остались жидкие космы.

– Ганя, Ганя, неужели это ты? – простонал Павлов.

Больная услышала свое имя и открыла глаза. Увидев Павлова, она сделала усилие улыбнуться и приподняла руку.

– Здравствуйте, Дмитрий Ильич, – прошептала она, – не узнаете?

И опять болезненная улыбка искривила ее лицо. Павлов бросился к ее руке и страстно прижал ее к губам.

– Агафья Тимофеевна, неужели вы столько вытерпели?! Он! Как вы страдали!

– Отец что? – прошептала она.

– Сейчас я от него, поправляется, а вы как себя чувствуете?

– Плохо, Дмитрий Ильич, верно, Бог услышал мои молитвы, уми-раю!

– Ганя, ангел мой, не говори этого, – зарыдал Павлов и упал к ее ногам.

Доктор оттащил его и сердито произнес:

– Как вам не стыдно! Вы не думаете о том, что делаете!

– Ганя, я не могу больше скрывать свои чувства, я люблю тебя теперь больше, чем прежде! Ты несчастна, ты страдаешь, но я вырву тебя из когтей зверя! Он пойман, его скоро казнят, отдайте мне вашу руку! Я сумею сделать вас счастливой, я заглажу, залечу ваши раны…

Ганя уставила на него удивленные глаза. Она не ожидала этого признания, особенно в такую роковую минуту. Павлов всегда нравился ей, но она ни разу мысленно не представляла его своим женихом, хотя Степанов часто делал прозрачные намеки.

Павлов, рыдая, опустился на колени около кровати и не мог оторвать глаз от страдальческого лица своей возлюбленной.

Ганя первая прервала молчание:

– Что отец, скажите мне правду?

– Клянусь вам, ему лучше, хоть он слаб. Я попрошу доктора снести вашу кровать в его комнату.

– Ах, пожалуйста, умоляю вас!

– Это будет лучшее лекарство для вас обоих. А я не покину вас больше ни на минуту. Ганя, Ганя, позвольте мне называть вас так, позвольте говорить вам «ты», ведь вы теперь свободная вдова! Каторжник-самозванец, сделавшийся вашим палачом, а не мужем, попал в руки правосудия и даст ответ за все свои злодеяния!

Ганя с благодарностью посмотрела на своего друга и ласково кивнула ему головой. В эту минуту вошел доктор.

– У нас к вам просьба, – обратился к нему Павлов, – разрешите вне правил перенести кровать больной дочери к отцу и примите меня бессменной сиделкой.

Доктор улыбнулся:

– Это вне всяких правил, но я вижу, что лучшего лекарства моим больным трудно придумать! Извольте, разрешаю, хотя рискую получить выговор от главного врача.

– О, мы на коленях будем просить за вас господина начальника.

Ганю обложили подушками, так что она села на кровать, и два сторожа с помощью Павлова понесли драгоценную ношу. Ганя улыбалась.

Когда они вошли в комнату Петухова и старик, открыв глаза, увидел дочь, он испустил радостный крик.

– Вот видите, – воскликнул доктор, – наш больной, кажется, хочет говорить!

Кровати поставили рядом, и Ганя, перегнувшись, обхватила руками шею отца.

– Тимофей Тимофеевич, – произнес Павлов, – ваша дочь позволила мне называть ее своей. Разрешите мне вас звать папенькой. Она теперь вдова и скоро, быть может, сделается опять молодой женой.

Старик недоверчиво посмотрел на Павлова и промычал что-то.

– Папенька, – прошептала Ганя, – Дмитрий Ильич говорит, что давно меня любит. Он и вас любит, он добрый, он много, много для нас сделал.

Старик учащенно замигал глазами и опять что-то промычал. Павлов поцеловал его руку.

– Я не отойду теперь, от вас, папенька, я буду с вами все время до вашего выздоровления.

– А где Степанов? – вдруг спросила Ганя.

– Степанов тоже здесь, в больнице…

– Злодей скрутил ему руки и запер в чулане при мне, я видела. О Боже! Как все это страшно…

– Успокойтесь. Все это прошло и никогда больше не возвратится. Степанов совсем здоров. Душегуб в руках правосудия. Теперь все пойдет по-хорошему. Наши черные дни миновали.

Ганя вздохнула:

– Смотрите, так ли?

XXXIII. Еще одна жертва

Густерин спустился в подземелье. Духота и мрак ошеломили его. В первую минуту он не видел ничего; а шум в ушах, стук в