Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

XXXIV. Обвинительный акт

Жители Саратова устроили целую манифестацию в честь арестованной Коркиной. Никто не хотел верить, что ангельски кроткая и добрая Елена Никитишна могла убить мужа или вообще содействовать убийству. Среди старожилов города распространилось мнение, будто члены суда и следователи напрасно обвиняют неповинную и томят в темнице жертву судебной ошибки. В то же время депутация из нескольких лиц явилась к председателю суда с просьбой выпустить Смулеву-Коркину.

– Господа, – ответил им председатель, – ваша просьба не только противозаконна, но и нелепа! С такими просьбами вы не имеете права обращаться к суду.

– Но мы готовы отдать наши головы за ее невинность! Клянемся, что она томится без всякой вины.

– Вы не знаете дела и не имеете права вмешиваться в распоряжение правосудия! Я прошу вас оставить мой кабинет, но если вы повторите еще что-либо подобное, то я распоряжусь о привлечении вас к суду.

Импровизированные депутаты вышли от председателя, понурив голову.

Коркина, получив адрес с букетом, была тронута таким сочувствием и в то же время сильно удручена.

– За что мне такая честь? Разве они не знают, какое страшное злодеяние лежит на моей совести? Нет, нет, я не вправе принять эти знаки уважения; они заблуждаются, они не знают истины.

Коркина пригласила смотрителя и возвратила ему подношение.

– Верните, пожалуйста, им обратно; они не знают, что творят!

– Я не знаю, кому вернуть; посыльный принес и ушел.

– В таком случае отправьте цветы на могилу моего мужа.

– Это можно, но почему же вы не хотите оставить их у себя?

– Не могу. Совесть не позволяет мне этого! Подумайте, я – убийца и буду принимать букеты! После этого где же справедливость?! Тогда и Макарке-душегубу нужно поднести лавровый венок. О! Как вы гуманно обращаетесь со мной, как незаслуженно вы снисходительны к преступникам!

Смотритель ушел, а Елена Никитишна упала на колени и долго молилась.

Смотритель тюрьмы немедленно донес председателю суда о непринятом букете и изложил сущность своего разговора с арестанткой. Председатель только что отпустил «странную» депутацию и беседовал с прокурором. Сыщик Петров производил розыски Макарки в Саратове, но без видных результатов. Из Петербурга была телеграмма, что в лице зятя Петухова, Куликова, сильно подозревается Макарка, но этот Куликов бежал и, следовательно, розыски остаются по-прежнему в неопределенном положении.

– А чем мы рискуем, передав дело присяжным заседателям? Пусть оправдывают, по крайней мере, меньше толков и разговоров.

– Это так-то так… Да и сама Коркина не против суда. Ну, отсылайте скорее обвинительный акт. Надо сбросить это дело с плеч.

Прокурор принял все меры к тому, чтобы как можно быстрее назначить дело к слушанию. И действительно, на четвертый день после истории с букетом Коркиной вручили копию с обвинительного акта, а на шестой дело было назначено к слушанию.

В обвинительном акте говорилось, что Коркина дала лично или через посредника согласие Макарке-душегубу на убийство своего мужа, Смулева, а после совершения преступления скрыла следы его от правосудия. Мотивировка обвинения была очень слаба; свидетельские показания почти вовсе не приводились, и единственной уликой выставлялся тот факт, что труп убитого был найден по собственному указанию Коркиной.

«Значит, – писал обвинитель, – она знала, где лежат следы преступления, и молчала восемь-девять лет, пока совесть не заставила ее говорить. Если бы она действительно была невинна, как стараются установить некоторые свидетели из числа ее родственников, то ей нечего было бы молчать столько лет. В деле имеются указания, что только шантаж одного петербургского мошенника, в котором подозревают Макарку-душегуба, заставил Коркину принести повинную, а вовсе не сердечные побуждения проснувшейся совести, как уверяет теперь подсудимая. Вообще, в этом деле, осложнившемся отсутствием главного виновника и смертью главного сообщника, есть много невыясненного, запутанного, но тем не менее прикосновенность к преступному заговору жены покойного Смулева представляется доказанною, а потому и на основании таких-то статей жена петербургского купца Елена Никитишна Коркина, по первому мужу Смулева, предается суду саратовского окружного суда с участием присяжных заседателей».

Долго Елена Никитишна читала и перелистывала этот короткий обвинительный акт. Она сама гораздо строже обвиняла себя и добровольно готова была принять самую строгую кару, но когда представитель коронного правосудия сурово, лаконически и жестоко бросил ей в лицо обвинение в убийстве как сообщнице Макарки-душегуба, в ней зашевелилось чувство проснувшейся гордости.

«Нет, я не сообщница Макарки! Будь проклят этот душегуб! Я виновна как попустительница, я виновна в смерти Смулева, как и в сумасшествии Коркина, но я не искала их гибели, я не входила в договоры с Макаркою, я не знаю и не хочу знать его! Прокурор не имеет права ставить мое имя рядом с Макаркою! Я не хочу этого! Я пойду в каторгу, я непременно хочу идти на каторжные работы, но не как сообщница Макарки, не вместе с ним! Боже сохрани! Неужели можно прокурору заподозривать честных людей в лжесвидетельстве потому только, что они дальние мои родственники, и вместо этого выдвигать неопределенное обвинение в „каком-то соприкосновении“?! Скажи прямо, в чем ты меня обвиняешь, что я сделала, а не говори: „какое-то соприкосновение“».

Коркина просила прислать ей скорее того защитника, который являлся к ней недавно. До разбора дела оставалось всего два дня, но она успеет рассказать все защитнику.

XXXV. Два трупа

Ягодкин остался в подземелье держать веревку и позвал двух слесарей ломать висячий замок на дверях погреба. Он не расставался с веревкой и никому не доверял ее. Судебный следователь с Густериным, понятыми и агентами производили тщательную опись всех вещей и документов, найденных в ящиках подземелья. Веревка медленно подвигалась и так равномерно, что можно было следить, как Иванов полз в ущелье. Вдруг веревка рванулась из рук Ягодкина.

«Сигнал», – подумал он и быстро потащил конец к себе. Сначала веревка не поддавалась, потом пошла свободно, и скоро весь конец очутился у него в руках. Ягодкин вздрогнул.

Он вышел из подземелья и показал конец веревки Густерину. Они молча переглянулись.

– Иванов вышел на свободу или…

Густерин не успел кончить фразы, как они увидели бегущего Иванова.

– Свободный выход во двор соседнего дома, – произнес он, запыхавшись. Похож он был на крота: весь костюм, руки, лицо – все было в земле.

– Где выход? – спросили все в один голос.

– Под навесом во дворе, около самой стены; выход прикрыт сверху сеном. Есть следы недавних шагов там. Макарка ушел, вероятно, на Горячее поле, потому что на дворе его никто не видел.

– Ракалия! Его почти невозможно теперь взять там! Дебри Горячего поля нам неизвестны, и болота его непроходимы