Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

Все разом стали подниматься.

С быстротой молнии Тумба прыгнул через канаву и исчез за вековыми елями. Рябчик один только уследил этот прыжок и разинул рот от удивления.

Арестанты выстроились. Старший фельдфебель пересчитал пары. Антон лежит все еще без чувств на возу, а его парный?

– Проклятие, у нас убежал арестант! – закричал фельдфебель.

Поднялась тревога. Арестантов оцепили, и фельдфебель с подручным солдатиком бросились в кусты.

Прошло с полчаса. Они вышли одни. Тумба точно сквозь землю провалился. Стало совсем темно.

– Этак еще можно растерять арестантов. И зачем мы привал делали? Запрещены такие привалы. Теперь под суд идти придется!

Этап двинулся тесной колонной. Все торопились. Рябчику было досадно, что Тумба убежал один. Вдвоем им было бы легче бороться с препятствиями пути. Да и когда еще удастся теперь ему бежать?

Пятиверстный переход в темноте по невозможной дороге длился часа три. Арестанты после побега Тумбы чувствовали себя бодрее, увереннее, тогда как конвоиры начинали трусить.

В лесу, где-то далеко, раздался совиный свист, но все узнали в этом свисте сигнал бежавшего Тумбы. Он прощался с товарищами и главным образом с Рябчиком. Если бы Рябчик теперь мог убежать, то они легко сошлись бы при помощи сигналов, но как убежать? Солдат с саблей наголо идет рядом с ним и сердито посматривает на бродяг. Они – каторжники, а он – честный солдат, несет царскую службу и должен переносить одинаково тяжесть пути. Не будь этих бродяг, он сидел бы теперь в казармах сытый, бодрый, готовясь ложиться спать. А теперь шагай да еще смотри в оба.

Напрасно Рябчик ловил моменты. Солдаты зорко смотрели и торопливо погоняли свое стадо. Антон очнулся в телеге и мучился от нестерпимой головной боли. Бабы дразнили его, что он нарочито захотел забраться к ним и выдрыхаться.

Наконец достигли опушки леса. Сигналы Тумбы замерли вдали. Свободный разбойник, очевидно успевший расковать свои кандалы, точно дразнил конвой.

И близок локоть, да не укусишь. И слышит ухо, да зуб неймет. На темном горизонте стали заметны силуэты Кочкова; показались огни, горевшие в окнах. Дорога стала лучше. Конвой ободрился. Еще четверть часа, и этап остановился у высоких ворот с железными оковами. Дежурный часовой поднял тревогу, высыпали солдатики со своим ротным командиром, распахнули ворота, и этап вошел во двор.

– Все ли благополучно? – спросил командир.

– Один арестант ушел в лесу. Поиски не привели ни к чему.

– На гауптвахту!

Усталые, измученные солдатики сменились. Арестантов сдали новому конвою и разместили в казарме на ночлег. Понурив голову, фельдфебель отправился на гауптвахту ждать разбора дела.

– Арестант Антон Смолин налицо? – спросил командир.

– Болен, в телеге.

– Доставить его ко мне.

Антон не мог еще стоять на ногах. При помощи солдатика вышел он из телеги, и его под руки подвели к командиру.

– Господи! Да чем же я виноват, что не мог идти? Не мог, при всем желании.

Командир встретил Антона участливо.

– Я получил вчера телеграмму из Петербурга. Оказалось, что ты невинно осужден, ты не убивал камердинера, настоящих убийц нашли. Я отправлю тебя назад в Петербург с первым этапом. Снять с него кандалы, – приказал командир солдатам.

Антон плохо верил тому, что слышал. Может ли это быть? Разве кто сознается, что его три месяца водили в кандалах, мучили, забрили, и все это напрасно, по ошибке. Нет, никто не сознается! Он хорошо помнил, как присяжные сказали: «Да, виновен», а суд приказал: «Сослать его в каторжные работы…» После этого кто же может теперь освободить его?

– Ты как будто и не рад? – участливо спросил командир, видя понуренного Антона.

– Чему радоваться, ваше высокородие, только лишнее ходить придется! Теперь до Питера три месяца, потом назад.

– Да назад тебе не придется! Тебя совсем освободят в Петербурге.

Антона увели и уложили. Когда на следующий день он проснулся, этап уже ушел и вдали слышалась каторжная музыка. Эта музыка заставила задрожать Антона. У него на руках и ногах не было «инструментов», хотя глубокие следы свидетельствовали, что вчера еще и он изображал музыканта в оркестре.

Ужас охватывал его при мысли, что ему сейчас опять наденут страшные «инструменты» и он пойдет со следующим этапом.

Антон ошибался… Как только петербургский следователь донес суду, что истинные убийцы камердинера графа Самбери обнаружены и Смолин был осужден невинно, суд постановил вернуть арестанта в Петербург. Так как этап уже ушел из Тюмени, то телеграмма была переслана в Кочково, где и застала больного Антона.

Никто не вернет Антону пережитых страданий, но молодость восстановит его силы, сбритые кудри отрастут, а красавица Груша все еще вздыхает по нему и ждет…

Чего же нужно ему?! Только бы дождаться! А дождется ли он?

XXXVIII. В больнице

Старик Петухов поправлялся настолько медленно, что врачи все еще не решались сказать, миновала ли опасность. Отравление сулемой поддается лечению трудно, но, с одной стороны, слабый сравнительно раствор сулемы, а с другой – железное здоровье старика Петухова давали возможность надеяться, что он останется жить, тем более что отравление скоро было захвачено и помощь подана вовремя. Однако Тимофей Тимофеевич до сих пор не мог ни говорить, ни двигаться. Здоровье Гани было в лучшем состоянии. Послеродовой период не осложнился и проходил нормально; побои и ушибы быстро заживали, и на днях врачи обещали разрешить молодой женщине вставать с постели. Третий больной, Степанов, на следующий же день выписался из больницы и теперь энергично приводил в порядок дела завода, где после всех минувших событий не только остановились работы, но произошел полный переполох: рабочие почти все разбежались, машины и станки были брошены; квартира хозяина опечатана полицией; на дворе толпились постоянно посторонние любопытные. Степанов немедленно принялся за водворение порядка, пустил в ход машины, уволил одних рабочих, взял других и привел завод в надлежащий вид. Тут же он узнал ошеломившую его новость о побеге Макарки.

– Господи! Опять все это затянется! Теперь он исчезнет, и несчастная дочь Петухова будет десять лет считаться законной женой самозванца Куликова! Что станется с Павловым? А ведь злодей был в руках правосудия!

Степанов решил повидаться с Павловым и отправился в больницу. Старик Петухов, увидев своего управляющего, усиленно замигал глазами, и на его лице отразилось радостное чувство. Видно было, что он все слышит, понимает, сознает и не может только ничего сказать! А сказать и спросить было много о чем! Павлов, не отлучавшийся ни на минуту от дорогих страдальцев, привык уже угадывать мысли старика и умел разговаривать с ним по глазам. Ганя не меньше отца обрадовалась появлению Степанова и протянула ему обе руки.