Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

в гавань в Дерябинские казармы, где для забираемых при обходах летом приготовлен сарай на полторы тысячи человек. При заурядных обходах, когда попадаются принадлежащие очевидно к рабочему классу (грязный передник, мозолистые черные руки, инструменты и тому подобное), то их тут же освобождают, но сегодня заниматься сортировкой некогда и все попавшиеся в руки полицейских немедленно отправляются с конвоем под арест.

К часу ночи большие залы лабораторий скотобойни были переполнены полицейскими. Нижние чины и солдатики, городовые, сторожа были уже на местах, образовав цепи, за пределы которых они впускали кого угодно, но не выпускали ни под какими предлогами, даже отца родного!

В залах шел оживленный говор:

– Замечательно удачный план! Если он удастся, то Горячее поле будет совершенно очищено.

Ягодкин усмехнулся:

– Надолго ли? Не хотите ли постоять часа три-четыре около Средней Рогатки и полюбоваться, как по Московскому тракту двигаются к Петербургу толпы оборванных, отощалых, полубольных людей…

Гурьба вышла из зала во двор. Пройдя несколько загонов и проходов для скота, они дошли до высоких задних ворот и, распахнув их, очутились на поле. Пахло утренней прохладой ожившей природы. Слева, позади монастырской ограды, чуть брезжил луч готового взойти солнышка.

Густерин со следователем и Ягодкиным с минуту стояли молча.

Картина поляны быстро изменилась. Из разных кочек стали вырастать силуэты людей, которых хватали за шиворот и волокли к заставе. Одни бежали, другие покорно отдавались в руки. Густерин со следователем пошли к толпе забранных с поляны, которых оказалось до двухсот человек. Густерин постоял около них и приказал отпустить домой около сотни рабочих.

– А мы пойдем на Громовское кладбище, – предложил он следователю.

За ними отправилось несколько сторожей. Кладбище было закрыто. Мертвая тишина ничем не нарушалась. Через открытые ворота они прошли насквозь по мосткам и вошли на другую поляну, еще больше Вольной, но далеко не такую живописную. Это было болотистое, поросшее мелким кустарником пространство. Они стали прислушиваться. Изредка раздавались свистки. Облава шла, точно придерживаясь программы, шестью колоннами, но, увы, две колонны застряли уже перед непролазным болотом и не находили выхода. Они, очевидно, пошли по ложному следу, каких здесь множество. Кто делает эти следы? Умышленно ли прокладывают бродяжки, чтобы обмануть преследователя, или, может быть, это старые тропинки, сделавшиеся непроходимыми и потому заброшенными. Во всяком случае, группы очутились в довольно глупом положении. Вернуться назад, на Вольную поляну, – стыдно, стоять у болота – глупо, двинуться в сторону – некуда. Из остальных четырех групп одна, с Ягодкиным, подвигалась очень успешно, а другие с трудом двигались по чаще мелкого леса. Вдруг раздался протяжный свисток. Он повторился. Чу! Кто-то напал на след. Ягодкин со своими людьми ясно слышал сигнал, но не мог двинуться в ту сторону.

– Машка-певунья! – произнес Ягодкин, увидев стоявшую перед сыщиками женщину.

– Я…

– Ну, убили бобра, – улыбнулся Ягодкин, укоризненно посмотрев на сыщиков, – стоило сигналы давать.

– Господин Ягодкин, – обратилась к нему Машка, знавшая фамилии всех чинов сыскной полиции, – прикажите им меня отпустить! Я ищу Макарку, все ищут.

– А ты не хочешь с нами вместе искать?

– Нет, вы ничего не найдете!

– Почему? Тебя нашли ведь…

– Я не пряталась, а если бы пряталась, никогда не нашли бы. Пустите – я вам завтра приведу Макарку.

– Ах ты, балалайка! Ну, пустите ее.

Машка, как серна, прыгнула в кусты и исчезла. Ягодкин пошел вместе со второй группой, потому что путь их обоих лежал параллельно. Машка сказала правду. Они не прошли и версты, как уперлись в болото и не без удивления увидели наискось от себя в ста саженях Протасова с другой группой. Ягодкину стало неловко. Пришлось сознаться, что все четыре группы гуляли напрасно. Он не знал еще, что две остальные группы давно уже вернулись на Вольную поляну…

XLI. Виновна ли?

Наступил день суда. Елена Никитишна провела уже несколько дней без сна и металась в своей каморке старой губернской тюрьмы. Прокурорский надзор еще раз запросил петербургскую сыскную полицию относительно Макарки-душегуба и получил ответ, что за всеми принятыми мерами до сих пор злодея поймать не удалось и даже генеральная облава на Горячее поле не принесла никаких результатов.

Тогда дело о Коркиной было выделено и назначено к слушанию отдельно. Впуск в залу пришлось сделать по билетам, которые нарасхват были разобраны. Большинство саратовцев лишены были возможности присутствовать на сенсационном процессе, потому что зала вмещала не более ста – ста пятидесяти человек. В городе только и разговора было, что о Коркиной. В день суда, когда преступницу должны были вести из тюрьмы в залу заседания почти через весь город, на всех углах и площадях толпился народ. У ворот тюрьмы собралось свыше трехсот-четырехсот человек. Одни интересовались взглянуть на вдову Смулева, другие хотели выразить ей заверение, что не считают ее убийцей. Елена Никитишна вообще произвела на саратовцев самое благоприятное впечатление, и рассказы об ее «странном» поведении складывались в целые легенды.

На самом деле Коркина страдала и мучилась эти дни больше, чем когда-нибудь! Они видела, что очутилась в безвыходном положении: если защищаться против ложных обвинений – могут оправдать; признать же себя участницей и сообщницей Макарки-душегуба, сознаться в корыстном убийстве своего мужа она никак не могла решиться! Слишком это позорно и унизительно даже в собственных глазах, не говоря уже про мнение близких ей саратовцев, встретивших с таким сочувствием. Она покроет позором не только свою голову, но и память ее почтенных родителей, дедов, которые свыше десяти поколений известны были в Саратове за людей высокой честности, порядочности.

Замок в дверях каморки щелкнул, и на пороге появились жандармы.

– В суд?! А, поняла, поняла.

Коркину повели между двух жандармов, взявших сабли наголо.

Не успели они выйти со двора, как толпа их окружила. Напрасно жандарм, шедший впереди, «просил честью» дать дорогу, напрасно тюремная стража расталкивала толпу: народ тесным кольцом окружил конвой и рвался к преступнице. Пришлось немедленно подать карету и усадить в нее арестантку, но и тут сотни голов тянулись к окошкам, кланялись Коркиной, кричали что-то и бросали цветы.

– Она наша, она невинна, она жертва Смулева, а не убийца; мы знаем, спросите нас, мы девочкой еще знали ее, – слышались возгласы.

Карета остановилась у подъезда большого, старого здания. Несколько сторожей раздвинули толпу и помогли жандармам провести арестантку. Кто-то бросил ей букет, но стражник откинул его обратно в толпу. Когда они скрылись в коридоре, Елена Никитишна вдруг остановилась и схватилась за грудь. Сердце забилось так сильно, что она не могла дохнуть, и лицо покрылось мертвенною бледностью.

Суд был уже в сборе. Прокурор-обвинитель весело болтал с