Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Обещано, да не нам; кто нам пятьсот рублев даст, коли мы и явиться-то за получением не можем; один выслан, другой разыскивается, третий осужден. Разве вот Машка получит?

– Получу! Беспременно получу и всем поровну разделю! Только, голубчики, поймайте его проклятого! Полно ему душить правого и виноватого.

– Что ж, ловить так ловить! Давайте делить, кому где искать!

– Надо только до Лиговки брать, за реку ему не уйти, а в эту сторону до рогатки; вернее всего, он в лишане[18] где-нибудь скрылся.

– А не ушел ли он на скотопригонный двор и оттуда в город?

– Не успел. Там везде пикеты расставлены, он не рискнет, будет выжидать. Здесь он считает себя в безопасности, и точно полиция взять его в лишане не может.

– Наливайте, выпьем за упокой души Маланьи.

– Лиха была покойница выпить, да и мы не уступим, – произнесла Машка, приложив горлышко полштофа ко рту.

– Важно! Вот где жизнь-то настоящая! Пей, пока в яму не зарыли!

Закуски почти не было. У кого кусок хлеба, у кого одна корка, а Петр вытащил два гнилых старых огурца.

– Так, братцы, сегодня же пойдем на поиски! Кто найдет, давай совиный свисток. Одному его не взять, надо собраться всем. Трое в лишаны, двое за бугорки, один за рогатку, двое к сизым кочкам, а я буду тереться против скотопригонного, – распоряжалась Машка.

– Ладно. Коли не успел уйти в город, от нас не уйдет. Загоним в корявое болото и крышку сделаем.

– Хвалиться погоди! Макарку взять не Тумбе чета или Рябчику, – перебила Машка, – лучше вы добром да лаской. Будто нечаянно встретились, услуги предложите, а там как руки скрутим – наша будет воля!

Машка тряхнула головой, провела рукой по лбу и, нахмурившись, затянула: «Со святыми упокой».

XXXVII. Каторжная музыка

Три месяца уже каторжник Антон Смолин находится в пути. Первый пароход Курбатова с арестантской баржей доставил этап в Пермь, оттуда по железной дороге, через знаменитую резиденцию уральского Креза – Талицу, в Тюмень и далее, частью пешком, частью на мелких пароходах в Томскую губернию. Антона первоначально хотели сослать на Сахалин, но, ввиду некоторых соображений тюремного ведомства, отправили в Сибирь. Путь от Тюмени сам по себе представлял каторжную работу, потому что идти приходилось в кандалах глухими дебрями, часто по малопроходимым дорогам. На людях и смерть красна, говорит народная пословица, поэтому и Антон не принимал близко к сердцу всех тягот пути. С ним вместе отправлялись в Хабаровск на Амур: Рябчик – убийца неизвестного господина, вздумавшего подать помощь Машке-певунье, которую он душил, и Тумба, отказавшийся открыть на суде свое инкогнито. Антон свыкся уже с мыслью о безвинной каторге, ниспосланной ему судьбою вместо радостной жизни с Грушею.

– Видно, так Богу угодно, – решил он и махнул на все рукой.

– Полно. И в Сибири люди живут, – утешали его товарищи-арестанты.

Антон горько усмехнулся:

– Живут! Живут по грехам своим, за дела свои непутевые, а за что я иду на каторгу?

– Не все ли один шут! Везде нашему брату каторга, а тебя сгубили деньги Сеньки-косого! Смотри: все, кто разделил его деньги, погубили себя. Ну, чего Рябчик привязался к Машке и потом пустил перо неизвестному? И почему перо сразу на месте положило купчика? А другие? Все в ссылке!

Этап шел по дороге, названной «трубой», пробитой в чаще глухого девственного леса.

Топкая, вязкая грунтовая дорога представляла для пешеходов мучительный путь, но шагать по такой дороге в кандалах было воистину каторжной работой.

– Оно и лучше, – говорил конвой, потому что в «трубе» постоянно происходили побеги, а как в кандалах-то пошагает, так не больно побежит: довольно прикладом ружья поцеловать, и сядет на месте!

Многие этапные не первый раз шли «трубой» и по привычке шагали больше на пятках, чтобы не увязал сапог, или просто просили разрешения разуться и идти босиком, но Антон не мог сделать ни того ни другого и, обливаясь потом, с большим трудом поспевал за остальными. Он несколько раз уже заикался просить привала, но каждый раз получал лаконический подзатыльник, означавший: «не твое дело, без тебя знают когда». А сил у Антона становилось все меньше и меньше.

– Эх, Антошка, дурак же ты, дурак, зачем сознался в полиции, – шутил Рябчик.

Антон не отвечал, потому что сам же Рябчик с Тумбой упрашивали его сознаться, чтобы получить обещанное им облегчение. Конечно, не будь Антон дураком и расскажи сразу все, как было на самом деле, – он никогда не попал бы на каторгу, но теперь это дело уже прошлое, вернуть невозможно и, стало быть, нечего толковать! Надо думать, как бы задать тягу, если не теперь, то по прибытии на место.

– Братцы, – стонал Антон, – силушки моей больше нет идти!

– Иди, а то кнута получишь!

– Ой, упаду!

– Не упадешь, бодрись. Смотри… идут!

– Ноги подкашиваются, колени трясутся…

– А ты думаешь, у других не трясутся? У всех трясутся – идти надо.

Антон обливался потом, щеки горели, глаза лихорадочно блестели.

«Полно, куда ты идешь, зачем? Иди ко мне, – слышался ему певучий голос Груши, – я по тебе скучаю и приголублю твою курчавую буйную голову».

Антон упал без чувств. Этап остановился. Послышались проклятия.

– На воз его положить.

– Да воз и так едва движется.

– Бросить нельзя, отвечать придется.

– Не сидеть же тут с ним в лесу.

– Чтоб ему пусто было! Резать людей так есть силы, а идти не может! Неженка тоже!

– Дай-ка ему кнута, может, притворяется.

– Кто притворяется! Все одно что мертвец!

– Ракалия!

Антона бросили в телегу, где лежали узлы и сидели две бабы-арестантки. Этап двинулся. Идти оставалось еще верст семь до большого пересыльного пункта Кочково, где сортировали арестантов и меняли конвой. Кочково лежало сейчас за лесом.

– А что, Рябчик, не попробовать ли нам свистуна запустить?

– В кандалах-то?! Что ты!

– Смотри, как все утомились! Теперь темно, за лесом не трудно схорониться!

– Стрелять будут! Да здесь невыгодно и бежать: еще с голоду подохнешь!

Товарищи сидели на краю канавки и пристально смотрели в темную лесную чащу.

– А все на свободе хорошо!

– Хорошо, – согласился Рябчик.

– Бежим?

– Не дадут! Не стоит, в Кочкове кнутами только отдерут. Потерпим!

Тумба думал в эту минуту о своей Настеньке, о толстом Тумбачонке, брошенном им на Горячем поле. Удалось ли им уехать на родину? Верна ли ему Настя? Увидит ли он их когда-нибудь?

И страшная тоска защемила душу. Злоба против разлучившей их Машки-певуньи душила его. О, с каким бы наслаждением свернул бы он этой Машке голову!