Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Этот хвост не удержишь, коли гриву упустил, – промычал Ягодкин и произнес громко: – Надо вскрыть погреб. Замок сломан.

Один из слесарей вышел по лестнице, и вместо него спустились в подземелье Густерин со следователем. Густые клубы какого-то едкого смрада быстро наполнили подземелье и стали подыматься вверх. Скоро и кухня наполнилась удушливым смрадом.

– За мной, – закричал Ягодкин и бросился вниз по лестнице.

Через мгновение он показался с бесчувственным Густериным. Через минуту все трое были наверху; в кухне стоять оказалось невозможным. Явился доктор. Не без труда привели в сознание задохнувшихся. Страшная головная боль щемила у всех виски.

– Что это?

– По всей вероятности, там, в погребе, происходил процесс тления или гниения каких-либо органических веществ.

– Ломайте немедленно, разберите весь ледник, – приказал Густерин рабочим.

– А пока надо завалить выход из подземелья на соседнем дворе. На всякий случай!

Под наблюдением местного околоточного надзирателя выход подземелья был засыпан, утрамбован и выложен булыжником; сарай опечатали впредь до особого распоряжения. Покончив с этим делом, власти вернулись в квартиру Макарки, где деятельно продолжалась опись вещественных доказательств, добытых при обыске.

– Этого состояния хватило бы для безбедного существования весьма богатого человека, – заметил следователь, накладывая печати на драгоценные пакеты. – А Макарке все мало было!

Обыск близился к концу. Кроме кабинета, подземелья и погреба, оставалось уже немного осмотреть: только другие комнаты Макарки и дворовые службы. В зале не нашли ничего подозрительного. Здесь царил хаос после борьбы Макарки с Коркиным, который душил его. Так как Макарка не держал последнее время прислуги, то беспорядок так и оставался; везде пыль лежала слоями. В столовой, в буфете нашли целую аптеку разных лекарственных смесей и главным образом ядовитых веществ. Макарка, видимо, понимал толк в ядах.

К дому прилегало несколько сараев, ледников, погребов. Все это тщательно было осмотрено, но ничего подозрительного не найдено.

– Ледник снесен, – доложил агент, – можно приступить к разборке пола?

– В нашем присутствии, – ответил следователь, и вместе с Густериным они опять перешли на двор.

Ледник был набит, и поэтому приходилось разбрасывать снег, пока добрались до дна. Удары по доскам отдавались глухим эхом, подтвердившим предположения Ягодкина, что под ледником пустое пространство, то есть погреб. Разобрать старые промозглые доски было не так легко. Наконец крайняя доска подалась, и из открывшейся щели понесло тем же смрадным газом. Доски одна за другой были сняты. Несколько времени в смрадном чаду нельзя ничего было разобрать. Но вот ветром расчистило атмосферу, и глазам присутствующих представилась страшная картина. Посреди подвала лежал навзничь полуистлевший труп человека в лохмотьях, а на нем, впившись в него зубами, другой человек в костюме барина. В зубах и в зажатых костлявых пальцах оборванца – куски дерева, отщемленного от досок погреба.

– Господи помилуй, – произнес доктор, – эти люди умерли голодной смертью. Посмотрите, один питался деревом, а другой бросился на труп, хотел его съесть! О! Какая ужасная смерть!

Осторожно рабочие спустились на дно погреба и с обнаженными головами, осенив себя крестным знамением, приступили к трупам. Верхний труп менее истлел, и в нем Густерин без труда узнал лакея графа Самбери, Игнатия. Истерзанный костюм свидетельствовал о долгих мучениях умиравшего голодной смертью. Здесь, в промозглой темноте, наполненной запахом гнившего трупа, Игнатий прожил не менее недели.

Более мучительной казни не придумывали и во времена инквизиции.

Но труп бродяжки только по догадке можно было считать Гусем, который, по свидетельству буфетчиков, исчез в квартире хозяина «Красного кабачка», после чего из подвала доносились стоны и крики. Через полчаса принесли два некрашеных гроба и бережно уложили в них трупы. При осмотре платья в кармане лакея нашли паспорт Игнатия, так что личность этого мертвеца могла считаться вполне обнаруженной; в кармане же оборванца нашлись две записки: одна, писанная рукой хозяина «Красного кабачка»: «Приходи сегодня вечером для расчета, хочу кончить все» и подписанная «И. Куликов»; другая нацарапана каракулями: «Мне нужно сто. Если не дашь, сообщу полиции, кто ты, и выдам тебя с головой. Известный тебе Гусь».

Не оставалось сомнения, что истлевший труп – бывший коновод Горячего поля и руководитель заставных громил.

Еще не успели гробы с мертвецами поставить на ломовую телегу, как весть о страшной находке разнеслась по всей заставе и толпы народа стали стекаться на двор «Красного кабачка». Со стороны Горячего поля появилась также толпа бродяжек, среди которых выделялась фигура Машки-певуньи с распущенными косами и со слезами на глазах.

– Вот где принял мученическую кончину наш добрый Гусь, – произнесла Машка, утирая рукавом слезы. – Товарищи, мы должны отомстить Куликову за смерть нашего вожалого.

– Отомстим, не пожалеем себя, – ответила толпа.

– Ребята, – обратился к толпе Густерин, – этот Куликов, загубивший вашего Гуся, старый петербургский громила Макарка-душегуб. Ему вчера удалось убежать на Горячее поле! Кто разыщет и укажет злодея, получит пятьсот рублей.

– Не надо нам денег! Мы так его поймаем и предоставим вам; он злодей наш, мы мстим за своего Гуся!

День уже клонился к вечеру, когда ломовик с двумя гробами тронулся со двора. Толпа бродяжек пошла провожать импровизированные дроги, на которых рогожа заменяла покров, а возница-ломовик бесцеремонно сидел на крышке одного из гробов.

Усталые, измученные чины сыскной полиции и следователь с утра не выходили с места обыска и ничего не ели; они решили покончить прежде со всеми формальностями, протоколами и печатями.

XXXVI. На похоронах

Было хмурое пасмурное утро, каких много в петербургском мае. Угрюмо выглядывали неприветливые болота Горячего поля, и без того представляющего мрачную картину. В такую пасмурную погоду тундры Горячего поля даже на заставных бродяжек наводят тоску и уныние. Но это утро особенно было печально для бродяжек. Пузан Мурманский прощался со своей подругой Маланьей, которая не пережила минувшей зимы и умирала. Умирала она, собственно, давно, еще с прошлой осени, когда кашель душил ее целыми ночами, но теперь, видимо, пришел конец. Холодная зима, проведенная в куще у пяти бугорков, и мокрая весна окончательно подорвали силы Маланьи, которая два месяца не могла уже вставать со своего соломенного ложа. Несмотря на свои двадцать семь лет, Маланья считалась «старушкой» и сама сознавалась, что ей «пора уже умирать», но смерть долго не приходила, хотя надежды на выздоровление не было никакой. Она только связывала руки бедному Пузану, ухаживавшему за нею с полным самоотвержением. Всему бывает конец, пришел конец и Маланьиной болезни. Она в эту ночь раза три «отходила». Обрадованный Пузан спешил накрыть ее рогожей, заменявшей саван, и принимался читать «Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости