Искатель, 2012 №3 - Анатолий Галкин

— Именно так. Лунаева нашла рукопись в Пскове, в коллекции некоего профессора Бельчикова. Можно было бы выкрасть ее или прибегнуть к иным способам, но дело в том, что у нашей парочки была совсем другая идея. Я узнал по своим каналам, что Мэтью Стивенсон только что запатентовал новый вид стали. Патент ему выдали, сталь будут производить на том предприятии, где он работает, и Стивенсон будет получать ежемесячно солидный процент. Ну очень солидный. Слово «булат» нигде не упоминается. Конечно, специалисты мигом смекнули, что к чему, и поздравили коллегу, сказав, что он, похоже, открыл секрет знаменитых клинков, но тот в ответ лишь скромно потупился. Нет ни одного шанса что-либо доказать и хотя бы попытаться прижать его. Совершенно очевидно, что они не собирались никому сообщать, как именно достали рецепт. Выставка все равно уже организовывалась, ее надо было проводить, так что куда спокойнее и безопаснее было получить рукопись, не торопясь изучить ее и вернуть Бельчикову. Никому и в голову не придет связать запатентованную в Штатах сталь с выставкой «Сокровища затонувших кораблей» в Москве.

Лунаева, конечно, узнала о рукописи от Цейского. Как и где они познакомились, почему стали действовать вместе — этого уже никак не выяснишь. Но факт остается фактом. Лунаева приняла решение: использовать возможности Цейского и избавиться от него. Поэтому она стала готовить себе алиби — не она первая надеялась совершить идеальное убийство.

— Это раньше никому не удавалось? — спросил Хохолок.

— Думаю, что удавалось. Но ведь кто-то из великих так и сказал: идеальное убийство тем и идеально, что никто и никогда не узнает про него. Я не до такой степени идеалист и совершенно убежден, что масса убийц остались безнаказанными. И скорее всего, останется безнаказанной Дунаева. Забегая вперед, скажу вам, что никаких четких доказательств против нее нет.

Пьер уверенно называл преступницу только по фамилии, изменив своей привычке именовать всех по имени или имени-отчеству.

— А второй дом? — спросила Серафима.

— Само по себе — это не доказательство. Да, мы знаем и не сомневаемся, что она выстроила два одинаковых дома. Если вдруг на нее все-таки чудом падет подозрение в убийстве Цейского, хотя это казалось невозможным, обе подруги подтвердят с чистой совестью: она была с ними, причем совсем в другом месте. Обман, к которому она прибегла, требовал известной ловкости, но ничего невозможного в нем не было. Елизавета Александровна в пути всегда лежала на заднем сиденье с закрытыми глазами, а Серафима очень плохо ориентируется, да к тому же по требованию Дунаевой всю дорогу читала вслух документы. Думаю, что из осторожности она ехала по Москве всегда, в одну и ту же сторону — там легче запомнить место и названия улиц, если Серафима все-таки посмотрит в окно. Но потом она по Окружной или как-то еще объезжала и направлялась в один из домов. Отличный план. Никто не знал о ее знакомстве с Цейским, никто не знал об истинном значении рукописи.

Однако, узнав о предполагаемом визите на выставку Терезы Марковны, Дунаева запаниковала. Она знала, что Тереза Марковна многое замечает, и, как я подозреваю, понимала, что той удалось разгадать чутьем педагога истинную сущность своей студентки. Решив перестраховаться, Дунаева взяла из запасников какую-то другую рукопись и поместила ее на место той самой, экспоната номер двести четырнадцать. Заменить или хотя бы снять табличку ей и в голову не пришло, кто там что разберет, на этих бумажках!

Но ей не повезло вдвойне. На выставку явился Званцев, отличный специалист. Он сразу же понял, что пояснительная табличка не соответствует тому, что написано в рукописи, и хотел выяснить этот вопрос, но Дунаева быстро увела его и специально упала на пол, чтобы окончательно отвлечь от рукописи всеобщее внимание.

— У нее очень сильно туфля по полу проехалась, резко так, — пробормотала Серафима.

— Нуда, вот именно. Однако она поняла, что Званцев смекнул, что к чему. Прибегнув к хитрости с мобильным телефоном, она встретилась с ним. Можно было еще спасти ситуацию, например, сказав, что рукопись поместили туда временно по техническим причинам, а завтра, к открытию, поместят нужную. Но, видимо, Званцев сказал ей что-то такое, что заставило ее действовать. Может быть, он понял, что речь идет о рецепте редкой стали, может, дело в чем-то другом... Но факт остается фактом: Дунаева, владеющая приемами каратэ, сочла за благо не рисковать своим планом и всем своим будущим из-за нечаянной помехи в виде слишком умного филолога и убила его.

Пьер увлекся. Сперва он старался смотреть только на Елизавету или Серафиму, но сейчас забыл, что на Хохолке ужасающий бордовый пиджак с синей искрой и все тот же гробовщицкий черный галстук, а на Терезе Ворличек — кошмарная блузка неопределенного цвета с какими-то особо кокетливыми кружевами, а сверху — линялый замшевый пиджак. Он уже не слишком заботился о том, чтобы щадить чувства двух подруг, и просто рассказывал, причем в самый первый раз. Прежде он занимался всем по отдельности: сперва таинственным завещанием грека, потом убийством Цейского, потом рукописью, потом Званцевым, потом опять раскрытием тайны рукописи. Сейчас он впервые собирал всю историю, как мозаику, в цельную картину, и делать это было приятно. Конечно, это извращение. Что может быть приятного в том, что молодая женщина убила двух человек ради собственной выгоды? Но у каждого — своя работа, и он свою в данном случае, похоже, сделал очень хорошо.

— Ульяна, — сказала Серафима, — сама рассказывала нам о том, как может совершить убийство каратист, то есть я хочу сказать, она об этом сама заговорила.

— Ну конечно, — кивнул Пьер и одним глотком осушил чашку кофе, поставленную перед ним Лизаветой. — Ведь вы же не держите ее за дуру, правда? Я тоже не держу. Зачем же скрывать или вуалировать факт, который и так ясен всем и каждому и непременно привлечет внимание?

— Продолжайте, — попросила Тереза.

— Итак, план оказался под угрозой с самого начала. Дунаева надеялась, что ее имя вообще никак не свяжут с Цейским, с убийствами. Но ничего не вышло: полиция, установив личность убитого, выяснила, откуда он шел и где был перед смертью, и стала допрашивать всех, кто видел его на выставке. Прежде чем отправиться вслед за Званцевым, Дунаева, напуганная развитием событий, отослала под благовидным предлогом Серафиму и опять поменяла рукопись в витрине. Ей ничто не грозило, даже если бы ее застукали, она всегда могла сказать, что проверяет экспонаты или объяснить это как-то иначе.

— Если