Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

С каждым разом это давалось ему все мучительнее.

За спиной оставались деревья. Трава. Запах дыма. Опавшие листья.

Оставалась жизнь, настоящая жизнь.

А он возвращался в царство Чумы.

Иногда ему казалось, что он смотрит страшное кино со своим двойником в главной роли. А с настоящим Саней ничего подобного происходить не может.

Настоящий был где-то не здесь.

Вдобавок ко всему Чума начал портиться. Он спускался к ним по утрам вареный, на окрики брата реагировал заторможенно, зато к обеду разгонялся до сверхзвуковых скоростей. Бегал, орал, швырялся кастрюлями… И все плел и плел свои узлы без остановки.

Но главное – свирепел на глазах. Что угодно могло вывести его из себя. Загадочки становились все бредовее – из последних трех они, как ни пытались, не смогли отгадать ни одной. Генка упорно лез со своими однообразными идиотскими идеями и однажды нарвался: Чума двинул ему в челюсть и выбил зуб. Зуб Генка вытащил двумя пальцами, отплевывая кровавую слюну, сплел из ниток подобие мешочка и повесил выбитый зуб на шею, как ладанку. «Ну, тварь… Подавится он у меня моими зубами».

* * *

Саня стирал белье, ощущая, как кисти вываливаются из огромных перчаток. «Усох я, что ли?» – подумал он. Чума ходил вокруг и косил налитым кровью глазом. Симонцев только теперь обратил внимание, каким одутловатым тот стал. Щеки разбухли вдвое. Весь Чума был как будто слеплен из комковатой манной каши. Оживший манный снеговик.

Снеговик переваливался, топал, ухал, разил кислятиной и причмокивал.

– Плохо стираешь! – недовольно выкрикнул он прямо над ухом у Сани. Мальчик даже не дернулся. – Плоховато! Дурачок, руки-крюки, морда ящиком!

«На себя посмотри», – мысленно сказал Саня.

– Чего молчишь? Гни-ида! Дура, отвечай!

– Стасик, я стараюсь.

– Врешь! Паршивая пакость! Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять – кто такой?

– Покойник, – не задумываясь отозвался Саня.

Он ни на секунду не прекращал своего занятия. Два раза постирать, потом отжать – это самое трудное, у него от отжимания уже плечи ломило, а может, и от чистки свинарника…

Чума взвизгнул.

– Это ты покойник! Дурацкие какие слова говоришь! Убью тебя, гвоздь вколочу прямо в ухо! Молоточком – тюк!

– Убьешь, убьешь, – равнодушно согласился Саня.

Чума замолчал. Мальчику следовало бы насторожиться. Но он просто наслаждался тишиной, в которой сопела и хлюпала одна лишь простыня. Постоянное словоизвержение Чумы изматывало так, словно каждое слово шмякалось Сане на макушку ледяной каплей, как в известной китайской пытке.

Он поменял воду, отполоскал простыни, и в этот момент Чума внятно проговорил:

– А тебя мамка твоя не ищет, ясно? Позабыла тебя она.

Саня замер.

– Моя мамочка меня всегда любила, – похвастался Чума. – Подарочки мне носит мама моя. Хоро-о-шая! Большая! Обнимает меня, вареньем кормит с ложки! Кры-жо-вен-ное! – с удовольствием выговорил он. – А твоя мамка тебя сюда отправила. Уронила дурачка! Уронила!

Саня поднял на него взгляд. Руки его скрутили простыню с такой силой, что вода полилась струей.

– Это ты меня похитил, – с тихой ненавистью проговорил он. – А моя мама меня как раз ищет.

Чума захихикал.

– Никто тебя не ищет! – В голосе его звучала глубокая убежденность. – Кому-у ты нужен? Некрасивый ты! Тощий! Ду-ура дурная! Загадочки не умеешь! Стираешь плохо!

– Маме я нужен, – с тем же тихим упрямством сказал Саня.

Это было очень важно: что он нужен маме. Что его не бросили здесь навсегда. Чума не смел у него отбирать эту веру. Не смел мести своим помойным языком про Саниных родителей.

Но мама ведь и правда давно ему не снилась. А когда все-таки приходила в снах, была совсем не похожа на себя настоящую. Иногда Саня пытался вызвать ее образ – и с ужасом понимал, что помнит лишь какие-то детали: кулон, вышивку на юбке, длинные сережки с эмалью, флакончик ее духов… Но не саму маму целиком.

– Мама меня ищет, – повторил он.

Чума осклабился. Может, он и терял понемногу связь с реальностью, но это не помешало ему понять, что попал в больное место.

– Никто тебя не ищет, – уверенно сказал он. – Только хороших ищут! А ты плоховатый. Слаба-ак!

Саня бросил наполовину отжатое белье обратно в таз. Его охватило упоение человека, которому нечего терять.

– Меня ищут и найдут, – отчеканил он. – А тебя отправят в дурку!

В следующий миг он уже валялся в углу. Сверху его накрыло тазом. Чума распялил пасть и выл как пароходный гудок, а Саня лежал под тазом, с которого на него капала вода, и думал, что хорошо бы вообще не выбираться из-под него.

* * *

Неделя выдалась тяжелой. Чума толкал его, лягал, щипал – и с ухмылочкой наблюдал, как мальчик отреагирует. Тело Симонцева превратилось в карту островов, преимущественно лиловых. Правое предплечье покрылось сплошным синяком, потому что Чума, когда он заново полоскал в тазу белье, подкрался, схватил его за руку и дернул вверх. На пол полетели и Симонцев, и таз, и мокрый пододеяльник. «Расплескал, дура!» – крикнул Чума и влепил ему оплеуху.

Но и тогда Саня молчал. Он держал язык за зубами, когда его оттаскали за ухо и когда натыкали лицом в разлитую воду, вонявшую стиральным порошком. Его трясло от ненависти, но он больше не огрызался.

– Повезло, – сказал Макар, изучив его синюшное предплечье. – Мог бы руку выдернуть из сустава. Больно – жуть.

– Мне и так больно.

– Это еще не боль. Вот когда мне…

Он дотронулся до шрама под бровью и замолчал.

Симонцев тысячу раз проклял свою несдержанность. За мимолетное торжество над врагом он расплачивался каждый день. Чума так свирепствовал, что его стал осаживать даже Кабан.

Саня и не представлял, что можно кого-то ненавидеть с такой силой.

Он стал ловить себя на странных провалах. Только что они трепались с Макаром – и вдруг он лежит на койке и слушает негромкое посвистывание. Илюшин свистел как дрозд. Или, может, иволга. Саня не разбирался в птичьих голосах. Минуты комкались, и эти комки проваливались в невидимые лузы.

Все переставало быть таким, как должно быть.

И время.

И Чума.

И он сам.

Даже Генка менялся: покрылся какими-то шишками, напоминающими древесные наросты, и сутки провалялся в постели с жаром, пока Илюшин не убедил Кабана выдать ему антибиотики. На лекарствах Генка пошел на поправку. Заодно перестал расчесывать кожу.

Макар – и тот стал меньше Макаром, чем обычно. Он осунулся, почти перестал отпускать свои шуточки, все больше посвистывал. Рудной, почему-то убежденный, что свистеть