Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

нывший от самого маленького пореза или ссадины, не только не упал замертво, но и не проявил никакого страха. Хмуро сопя, Чума стащил футболку, рассмотрел свой бок и зажал раны кухонным полотенцем.

Оглушенный Саня полусидел у плиты, и ему в лицо скалилась с обеденного стола мертвая крыса.

Комната то и дело накренялась, точно палуба тонущего корабля. И стол, и шкафчики, и дохлый зверек – все проваливалось в темную волну, а затем возвращалось. На какое-то время исчез и Чума. В следующий раз он выплыл прямо перед глазами Сани. Его жирную грудь и бока перетягивали бинты наподобие пулеметной ленты. Полотенце, которое Чума примотал к себе, набухло от крови.

– Ка-азел, – злобно протянул Чума. – Га-адина глупая! Одежду испортил! Все Диме расскажу!

Перекосившись, он прижал ладонь к полотенцу и рассмотрел свои пальцы, испачканные в крови.

– Уроков ма-ало тебе! Мало? Будет много-много! Много-много! Больше еще! Завались! Завали хлебало, понял?

Он вскочил, затопал ногами, так что затряслась вся комната, и принялся выкрикивать: «Завали! Завали хлебало! Завалили Пузыря!» Симонцева снова накрыло волной, понесло в темноту.

Он пришел в себя от холода. Чума нес его через двор, перекинув через плечо, как барана.

Саня задергался и обнаружил, что руки и ноги у него связаны. Пинком открыв дверь в сарай, Чума согнулся и вошел внутрь. Но направился он не к свиньям, а в противоположный угол.

Тот, где Саня копал яму.

Истина явилась ему вспышкой озарения. Это был не схрон. С самого начала, с первого дня, как он взял в руки лопату, это была могила. Для него? Или для того, кто первым вывел бы Чуму из себя? Он не знал, но это и не имело значения.

Сейчас его убьют и закопают здесь. Его кости найдет следующая жертва. Может быть, Макар. Может быть, Генка. Или кто-то другой.

Липкий холод пробрал его до костей. Саня судорожно попытался представить, что именно Чума сделает с ним. Задушит? Сломает шею? Будет мучить, пытать? Он извивался как червяк, но веревка только крепче впивалась в руки.

Чума аккуратно положил его на край ямы. Щиколотки стягивала веревка, и Саня не мог ни встать, ни сесть. В загоне беспокойно захрюкали Белка и Стрелка.

– Уро-ок! – сказал Чума, возвышаясь над ним, и ткнул в мальчика пальцем. Он был в клетчатой рубахе Кабана, которая не сходилась на его брюхе. – Урочек! У дурачка хлеба-ало не зава-алено! Завалить пора! Завалить!

– Свое хлебало завали!

Саня обрушил на Чуму все матерные ругательства, которые знал. Ему было жутко, так жутко, что даже мат не помогал.

Чума обозлился. Но впервые на памяти Сани он держал себя в руках. Скривившись от боли в боку, он присел и склонился над мальчиком.

– Завалить! – негромко сказал Чума, будто самому себе.

И мечтательно улыбнулся.

Саня Симонцев не видел ничего страшнее этой улыбки. Он хотел закричать, но Чума тихонько толкнул его в плечо, и мальчик, поперхнувшись воплем, покатился на дно ямы.

Внизу было невыносимо холодно. Чума возвышался на краю могилы, за ним стоял серый воздух, из которого кто-то смотрел на Саню – бесстрастно, как на незнакомого покойника.

– Я живой, – пересохшими губами проговорил мальчик, враз поняв, что сейчас произойдет. – Я живой!

Чума, не ответив, отошел.

Вернулся он с лопатой.

Первый ком земли упал рядом. Земля брызнула, ударила Саню в лицо. Он до крови прикусил губу. Второй попал ему на ноги. Третий, четвертый, пятый…

Когда земля покрыла его равномерным слоем, мальчик закричал.

Он орал, извивался, пытаясь отползти в сторону, и все это время в нем жила безумная надежда, что Чума просто издевается. Что он так шутит.

Что он не станет закапывать его заживо.

Чума работал молча, с неутомимой оголтелостью. Он стащил рубаху и отшвырнул в сторону. Брюхо болталось, как мешок, в такт его движениям. До мальчика доносился звук, с которым лопата входила в землю, затем негромкое чавканье, когда Чума поднимал ее, и наконец влажная россыпь падала на него, разбиваясь и разлетаясь в стороны. Земля летела ему в глаза и в уши. Он мотал головой, он ухитрился отползти к дальней стенке ямы…

Но это не помогло.

Его неумолимо погребало под слоем земли.

Чума начал бормотать. «Урок, – тянул он, – образование получит… Ученье – свет, а неученье – тьма… Дела-делишки! А чего? Человеком станет. Че-ло-ве-ком!»

– Перестань! – заорал Саня, не выдержав. У него вырвался сиплый крик – он сорвал горло. – Прекрати!

Новая порция земли.

Мертвый мальчик вышел из-за спины Чумы и присел на край ямы. Он был кареглазый, веснушчатый, с выгоревшими на солнце русыми волосами. В глазах его мелькнуло сочувствие.

– Сейчас начнешь плакать и маму звать, – сказал он. – Точно тебе говорю. Я звал. А ведь у меня и мамы-то не было.

Тогда Саня Симонцев – то, что от него осталось и еще могло принимать решения, – закрыл глаза, замолчал и больше не издал ни звука.

Первым ушло тепло. Он окоченел. Не осталось ни единой клетки, которую не пронизал бы холод.

Вторым – движение. Сначала он еще ворочался и извивался, сбрасывая с себя ужасный груз. Но Чума трудился без устали. Яма заполнялась землей, и в конце концов Саня согнулся, как младенец, и закрыл голову руками. Тело стискивало все сильнее, словно он попал в жернова. Он чувствовал, что грудь больше не поднимается, когда он пытается вдохнуть. Его расплющило. Земля давила со всех сторон, даже на веки; земля вжимала ему глаза в глазницы, и в ушах его стоял уже не голос Чумы, а шум земли.

Он впервые в жизни с небывалой остротой ощутил ход крови в собственных жилах. Сердцу было все труднее толкать ее. Наконец кровь почти остановилась.

Затем исчез воздух. Он хотел сделать вдох – и не мог. В горле, в носу, в легких стояла земля. Тело его растворилось в земле, слилось с землей, стало могилой, корнями, камешками, чужими костями. Сохранились только дикие предсмертные вспышки рассудка, словно дрожание нити накаливания в перегорающей лампочке.

В этих вспышках его как током било осознание, что он не может умереть. Это немыслимо. Он сам и его тело – худое, избитое, с парой сломанных ребер и свежим кровоподтеком на спине – не могут просто исчезнуть, так не бывает, никакой смерти для него нет…

Четвертым закончилось время. Он не знал, как долго лежит в могиле – минуту или вечность. Да и что такое – он? Тело его исчезло. Тонкая, пульсирующая, неумолимо гаснущая нить сознания в последней вспышке явила истину: смерть есть. Он