Осень возмездия - Андреас Грубер

class="p1">— Ничего страшного. Я бы всё равно прошёл ещё километр и закончил. У вас вид… — Он промокнул полотенцем шею. — …какой-то растерянный. Что-то случилось?

Каких бы усилий это ни стоило, ближайший час придётся изображать заботливую защитницу и притворяться, будто меня волнует его оправдание. Она твёрдо посмотрела ему в глаза.

Танец начался.

— Патрик попал в аварию.

— Боже, как мне жаль. Разве вам не следует быть сейчас рядом с ним?

Тебе бы этого, конечно, очень хотелось.

— Он мёртв.

Константин какое-то время смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. Она пыталась прочесть, что творится у него в голове, но улавливала лишь искреннее потрясение.

— Мёртв? — повторил он. — И вы пришли именно ко мне? То есть…

— Мне просто не с кем больше об этом говорить.

Константин шагнул было к ней, но тут же замер, словно только теперь вспомнил, что стоит перед ней в пропотевшем костюме.

— Это для меня полная неожиданность. То есть… мне ужасно жаль. — Он провёл ладонью по лицу. — Поднимайтесь сначала наверх. Располагайтесь в гостиной. Налейте себе чего-нибудь, пока я приму душ. А потом поговорим, договорились?

Она кивнула.

Константин сделался вдруг таким заботливым и понимающим. И, похоже, известие действительно его потрясло. И всё же это он подослал актрису, это он пытался поддельными снимками и враньём вбить клин между ней и Патриком.

Она сняла туфли, отдала пальто, и хозяин повёл её наверх, в гостиную. Пока Эвелин открывала бар, Константин скрылся этажом выше, где находилась его спальня. На бутылки она больше не взглянула — выскользнула на лестничную площадку и прислушалась.

Снизу, из квартиры матери, не доносилось ни звука. Зато сверху послышался стук дверцы душевой кабины, а в следующее мгновение из крана хлынула вода.

Эвелин по очереди открыла все двери на этаже. Одна вела в кухню со столовой, другая — в кладовку, третья — в туалет и, наконец, последняя — в кабинет. Там она зажгла свет и осмотрелась.

Как и у Патрика, плотные книжные шкафы поднимались здесь до самого потолка, только комната была меньше. На массивном письменном столе из красного дерева стоял монитор, под ним — системный блок. Она включила компьютер и, пока тот загружался, скользнула взглядом по полкам.

Множество кожаных коллекционных изданий — Диккенс, Толстой, Стейнбек, Вольтер. Все эпохи разом. Рядом — книги по медицине, психологии, истории, географии и искусству татуировки. На самой нижней полке выстроились подписанные чёрные папки: банковские выписки, налоговые декларации, счета, документы на дом, бумаги к поездкам.

Папку с наклейкой «Врачебные конгрессы» она вытащила и устроилась с ней за столом. Тот был педантично прибран. Подле шкатулки с авторучкой и нескольких фотографий парусной яхты лежали коробка сигар и золотая зажигалка «Зиппо».

Я никогда не видела, чтобы он курил. Должно быть, лишь по особым случаям он позволял себе благородную сигару.

Тем временем компьютер загрузился. Эвелин включила монитор и уставилась в экран.

Чёрт.

Машина была защищена паролем. Эвелин щёлкнула мышью по «ОК», проверяя, не пустая ли это формальность, но в доступе ей отказали.

Дрянь.

Она снова выключила компьютер и раскрыла папку. На мгновение затаила дыхание, прислушалась. Наверху шум воды стих. Хлопнула дверца душевой кабины. Зажужжал фен.

Несколько минут у меня ещё есть.

Содержимое папки серыми разделителями было разбито на части: Загреб, Белград, Бухарест, Прага, Пассау, Любляна, Лейпциг.

Если я верно поняла найденное у Патрика, в некоторых из этих городов произошли убийства, похожие на то, что случилось с Карлой.

Это был ты?

Она торопливо листала. Но в папке оказались лишь буклеты с культурной программой, путеводители по отелям, карты, списки гостей, материалы конгрессов и рекламные листовки. В прозрачном файле Константин аккуратно собрал копии ресторанных счетов и квитанций с заправок.

Не успела Эвелин дойти до последнего города, как наверху хлопнула дверь. Она поспешно захлопнула папку, вскочила и поставила её на место. Едва погасила свет и притворила дверь, как Константин уже спускался по лестнице.

На нём были джинсы и под серым кашемировым пуловером — белая рубашка. Он удивлённо взглянул на гостью.

— Вы что-то ищете?

Она кивнула в сторону двери возле лестницы.

— Я была в туалете.

— Не хотите освежиться в ванной?

— Спасибо, я воспользовалась раковиной.

Хозяин провёл её в гостиную.

— А вы, оказывается, так ничего себе и не налили, — заметил он.

— Не решилась грабить ваш бар в одиночку.

— Это было бы совершенно не страшно. Чувствуйте себя как дома. Алкогольное или безалкогольное?

— Сейчас я бы, пожалуй, предпочла чаю.

Он заварил на кухне две чашки травяного и подсел к Эвелин. Она устроилась на диване, подобрав под себя ноги, и грела ладони о горячий фарфор. Константин держал почтительную дистанцию.

— Расскажите, что произошло.

Она какое-то время смотрела в чашку, чувствуя, как тепло поднимается к лицу, прежде чем заговорить. Рассказала о звонке Островского, о том, как мчалась к Флоридсдорфскому мосту, как увидела искорёженную машину Патрика и присутствовала при безуспешных попытках его спасти.

Сиди она напротив Островского — давно бы разрыдалась без удержу, но в присутствии Константина бессилие, горе и отчаяние отступили. Возможно, ещё и потому, что на эту ночь она запрограммировала себя на конкретное задание. Она была обязана этим Патрику. На скорбь у неё впереди ещё вся оставшаяся жизнь.

Эвелин наблюдала, как внимательно слушает её Константин, но не находила ни одной выдающей реакции. И всё же о подозрении Островского — что смерть Патрика, возможно, не была случайной, — а равно и о том, что Патрик собирался с ним встретиться, она умолчала.

— И как вы себя сейчас чувствуете? — мягко спросил Константин.

— А как я могу себя чувствовать?

— Расскажите. Попробуйте описать.

— Чтобы потом стало ещё паршивее?

— Чтобы помочь сознанию переработать случившееся.

К следующим словам ей пришлось себя принуждать, но без них было не обойтись — иначе Константин не поверил бы, что она ищет утешения.

— У меня сейчас в голове столько всего. Клиенты Патрика, его контора, похороны, страховые формальности. Ещё надо поговорить с его родителями, ликвидировать дела. И именно потому, что мысли у меня крутятся вокруг этого, я кажусь себе омерзительной. По-хорошему я должна была бы скорбеть, а я злюсь. На него! За то, что оставил меня одну. — На сей раз она сказала чистую правду.

— В такой ситуации подобные мысли — нормальная вещь.

— Вы говорите это,