Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

Глава двадцатая

– Это… – начинаю я.

– Ужасно, знаю. Прости, я не хотел тебе говорить. Если хочешь вернуться… – предлагает Йен, глядя на доносящийся от входа тусклый свет.

– Нет, – отвечаю я. – Тогда мы вернемся к исходной ситуации. Мы должны убедиться, что здесь никто не прячется. Если мама нашла здесь что-то, что свело ее с ума, я хочу знать, что это такое. Если Аргос не хотел, чтобы твой отец и мой рассказывали о лабиринте, значит, он прятал здесь что-то очень важное. Мне надоело играть в его игры. У меня такое чувство, что вся моя жизнь была основана на лжи и кто-то дергал за ниточки… – Тут я вспоминаю про бечевку на запястье и со смехом показываю ее Йену. – Я хочу знать правду, и я чувствую, что она где-то здесь.

– Ладно, – говорит он и направляет луч фонарика в глубину длинного наклонного коридора. – Если уж спускаться в ад, то вместе. И чтобы ты знала – вот что я захватил с собой. – Он достает из заднего кармана джинсов бронзовый кинжал. В свете фонариков я различаю выгравированное на лезвии слово «НЕМЕЗИДА».

– А, это ножик Аргоса для вскрытия писем. Подходящий. Помнишь, как он все время вертел его в руках во время собеседований?

– Я при этом боялся, что Аргос метнет его в меня за мою писанину. «Пиши как мужчина, – сказал он однажды, нацелив острие мне прямо в яремную вену, – или закончишь тем, что будешь стряпать пошлую беллетристику, как твой отец». По-моему, он был прав.

– А мне нравится, – отвечаю я. – Особенно последние две книги. В изгнании Пифагор стал как-то скромнее и перестал быть таким непогрешимым. Я должна была догадаться, что это ты написал. Во время чтения я прямо слышала твой голос… Кстати, в последней книге детектив узнает, что король убил свою королеву, потому что она влюбилась в его доверенного советника. Это было в набросках твоего отца?

– Кое-что было. Помимо плана лабиринта отец нарисовал треугольник. Конечно, из-за теоремы Пифагора в его книгах часто встречались треугольники, но на этом он написал три имени – короля, королевы и консула, – и я так понял, что он собирался написать о любовном треугольнике между этими персонажами. А кроме того… – продолжает Йен, искоса взглянув на меня, – я думал о нас троих – ты, я и Аника – и пытался понять, с чего ты взяла, что я изменил тебе с ней.

– Я же сказала, я подслушала ваш разговор на балконе – и видела, как вы целовались!

– Да, вот только… что еще ты помнишь о нашей последней ночи на острове?

– Ты имеешь в виду – до того, как я увидела вас с Аникой? Да как-то смутно… Мы много выпили за ужином. Аргос тогда выставил свой неприкосновенный запас.

– Вот-вот! Он называл этот напиток Artemisia absinthium, «зеленая нимфа», и намекал, что кроме традиционной полыни в нем есть что-то еще. Подозреваю, что это был наркотик.

– Я бы не удивилась, если так. Судя по ощущениям, что-то очень сильное.

Я вспоминаю, как мы в последний вечер все собрались на террасе. Аргос надел белую льняную тунику, в которой был похож на священнослужителя, мы с Аникой – бело-голубые газовые платья, купленные на Скиатосе. «Богини готовы», – произнес Аргос, когда мы вместе вышли на террасу. А потом бросил взгляд на Джину, которая была в своих обычных джинсах и худи, и что-то добавил.

– Ты помнишь, что он сказал Джине, когда мы вышли на террасу? – спрашиваю я.

– Я не обращал внимания на Джину. Я смотрел на тебя. В тот вечер ты действительно была похожа на богиню.

– Ты, наверное, перебрал «зеленой нимфы», – краснея, отвечаю я и закрываю глаза, пытаясь вызвать в памяти ту сцену. Вот Аргос поворачивается к Джине, его губы кривятся в жестокой усмешке… – «И их служанки тоже». Вот что он сказал собственной дочери. Бедная Джина. Она сдулась, как проколотый воздушный шарик. Затем Аргос пересказал историю о Сцилле, дочери царя Ниса, которая предала отца, когда в его владения вторгся царь Минос.

– Отрезала фиолетовую прядь волос, которая придавала ему силы, – добавляет Йен. – А помнишь, что Аргос говорил о женском коварстве?

– И вспомнил, что Миноса, в свою очередь, предала его дочь Ариадна: помогла Тесею убить Минотавра? Помнится, я удивилась, с какой стати он заговорил о дочерях, предающих своих отцов.

– Мне тогда показалось, что он имеет в виду тебя, – вдруг говорит Йен.

– Меня? Но я же не его…

– В переносном смысле. Ты дочь его друга, и он выделял тебя из всех нас. Я подумал, не опасается ли он предательства с твоей стороны.

– Но почему…

– Тогда я не знал, но, когда Аника рассказала о расхищении исторических ценностей, я подумал: может быть, Аргос побаивался, что ты узнаешь об этом от отца. Что он говорил тебе на собеседовании?

Первое, что мне вспоминается, – мучительное сознание, что я перепила, и боязнь ляпнуть какую-нибудь глупость. Но потом Аргос принялся меня нахваливать, и я расслабилась. «Под средиземноморским солнцем ты расцвела, как асфодель».

– Он сравнил меня с асфоделью, и, боюсь, в этом месте я хихикнула. Меня позабавило, что он выбрал именно этот цветок.

– Из-за того, что он ассоциируется с подземным миром?

– Из-за луга с асфоделями, где мы с тобой… помнишь…

– А-а, – Йен улыбается. – Думаешь, он следил за нами?

– Мне в то время он казался всевидящим богом, потому что потом он сказал… – Стараясь вспомнить в точности слова Аргоса, я вызываю в памяти его образ: белая туника, отблеск света на лысом черепе, сверкающий бронзовый нож в руке – в точности как жрец, готовящийся принести в жертву откормленного тельца. То есть меня. – Он положил руку на мою рукопись и сказал: «По тексту видно, что ты пережила потерю, связанную с болезнью матери, а этим летом, как я понял, ты испытала любовь». А потом он сказал что-то очень странное…

Я вновь мысленно возвращаюсь в тот вечер. Тысячу раз я прокручивала в памяти тот момент, когда подслушала с балкона разговор Аники и Йена, но все остальные события помнились как-то смутно – конечно, результат воздействия «неприкосновенного запаса» Аргоса. Однако я помню, что услышанное с балкона меня не слишком удивило. Я даже подумала: «Аргос был прав».

– Еще он сказал: «Ты не станешь настоящим писателем, пока не испытаешь горечь предательства, и, боюсь, этот момент может наступить раньше, чем ты думаешь. Когда это произойдет, моя дорогая, не впадай в отчаяние. Своих