Другие американцы - Лайла Лалами

нежностью Джереми обнимал меня, и что рядом с ним я не чувствовала себя одинокой. Но я упорно прогоняла эти воспоминания, стоило им появиться. Я решила порвать с ним резко, без сожалений, и попытаться вернуться к прежней жизни, к той, какой она была до моего приезда в пустыню.

В те дни в пустой квартире фортепианная пьеса, которую я сочиняла, стала для меня настоящим спасением. Что-то в тех двенадцати акробатах в Марракеше так тронуло меня, что я вспоминала о них годы спустя, на другом континенте. Каждый из них делал что-то свое, но эффект достигался, только если смотреть на них всех вместе. Я никогда не чувствовала себя человеком какой-то определенной национальности и, возможно, никогда не смогу до конца понять этих акробатов из Марракеша, но попыталась вложить в музыку всю свою любовь в ним. Я работала часами напролет, иногда выходила в столовую и обнаруживала, что уже стемнело, а тарелки с завтраком все еще на столе. Я разогревала замороженную пиццу, съедала ее у раковины и возвращалась к пианино.

* * *

Одним августовским утром, почти перед самым отъездом в «Сильвервуд», я пошла на почту, чтобы написать заявление о хранении писем на время отсутствия. Идти было совсем недалеко, но по дороге я заметила, что магазинчик, где продавался кофе из Эфиопии, превратился в кафе, корейский ресторан, в который мы с подругой Аниссой ходили отмечать ее день рождения, стал суши-баром, а студия йоги куда-то переехала. Я ждала, когда переключится светофор на перекрестке, и думала о том, что еще изменилось за это лето: я не подавала заявлений на преподавательские вакансии, я ехала на крупный музыкальный фестиваль, а жила теперь одна.

Потом загорелся красный свет, и вместо того, чтобы перейти дорогу, я прошла еще три квартала в сторону кофейни «Божья коровка». «Я просто пройду мимо», – уговаривала я себя. Разве плохо погулять утром подольше, немного размяться перед завтрашним перелетом в Бостон. Но чем ближе я подходила к кофейне, тем сильнее менялись мои намерения. «Если Макс Блумхов там, – прошептала я, будто молитву, – зайду и поговорю с ним».

Я подошла к кафе и сразу же заметила у окна своего соседа Эндрю с ноутбуком. Он работал над диссертацией на тему моды викторианских джентльменов из высшего общества и как с помощью этой моды сформировалось понятие мужественности. Когда он рассказывал мне о диссертации еще до отъезда в Мохаве, эта тема представлялась мне важной и интересной, теперь же казалась совершенной нелепостью. В уютном кресле сидела Лена, она писала что-то в свой кулинарный блог, булочка с черникой лежала нетронутой рядом с ней на столе. Рядом сидел парень, имени которого я так и не узнала, потому что он всегда был в наушниках и вечно сидел, уткнувшись в свой блокнот. Я заглядывала в кафе через окно и переводила взгляд с одного столика на другой, пытаясь найти Макса. Наконец я заметила его куртку у пустого столика под позолоченными настенными часами. Ему всегда нравилось это место, потому что оно было дальше всего от кассы, у которой выстраивалась очередь. Я перешагнула через порог, сделала несколько быстрых шагов и подошла к столику. Сзади звякнула чашка, я обернулась, но вместо Макса к столику подошла его жена Эвелин.

Они были женаты семнадцать лет. Таков был возраст их старшего сына. Макс часто говорил мне, что их брак был ошибкой, что его вынудили жениться на Эвелин, когда она забеременела. Оба они были голландцами, оба преподавали в маленьком колледже в Техасе, и оба были недовольны тем, что застряли в одном из самых консервативных штатов страны. Но меньше чем через год после переезда в Техас вышла книга Макса «Прежде чем наступит ночь». Она получила Национальную книжную премию Общества критиков и стала бестселлером. Эвелин устроилась на постоянную работу в Институт искусств Сан-Франциско. Они купили дом. У них родилась дочь. Каждый раз, когда Макс рассказывал мне эту историю, он представлял все так, будто одно событие привело к следующему без его участия, будто он не был причастен ни к чему, что с ними происходило.

У Эвелин теперь были длинные волосы, а на шее висело массивное бирюзовое ожерелье, немного безвкусное, но в остальном она выглядела так же деловито, как год назад, когда мы встретились в Сан-Франциско на литературных чтениях. В тот вечер в книжном было полно народу, поэтому я увидела ее, только когда положила руку Максу на плечо и наклонилась, чтобы поздороваться. Она взглянула на меня своими карими глазами, и я тут же убрала руку. Макс представил нас друг другу и завел светский разговор, но потом очень быстро провел ее сквозь толпу к переднему ряду, оставив меня позади. Теперь Эвелин стояла у его столика и держала в руках его чашку чая «Эрл Грей» и тарелку с пирожными.

– Снова ты, – сказала она.

– Я…

Я не знала, что сказать. Я хотела увидеть Макса, чтобы понять, по-прежнему ли я неравнодушна к нему, но вместо него появилась Эвелин. Она поставила чашку на стол и мгновение рассматривала меня, чуть улыбаясь, потом подняла руку и влепила мне такую сильную пощечину, что у меня зазвенело в ушах. Все обернулись в нашу сторону.

– Оставь нас в покое, – сказала она.

Не проронив ни слова, я развернулась и ушла. Всю дорогу до дома я сжимала кулаки в карманах худи. В квартире я сразу же подошла к стенному шкафу и вытащила из него чемодан. С мастерством, выработанным годами практики, я начала складывать в него вещи, старательно избегая своего отражения в зеркале над комодом. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой.

Мариам

Рамадан в том году выдался трудным. Не из-за того, что мне было не просто его соблюдать, и не потому, что он выпал на середину лета, когда дни были еще длинными, а оттого, что я очень скучала по мужу. Однако пост в каком-то смысле исцелил меня, каждый восход и закат дарил мне мир, так что к наступлению праздника Курбан-байрам я наконец решилась сделать то, чего так боялась и что так долго откладывала. Я начала с гаража, решив, что будет легко выбросить транзисторный радиоприемник с поломанными переключателями и коробки, набитые старыми журналами, но они сразу же пробудили во мне воспоминания о пончиковой, где мы вдвоем слушали музыку, листали «Ньюсуик» и «Тайм», искали новости из дома.

После гаража я взялась за ванную. В шкафчике над раковиной стояли глазные капли, которые прописали мужу после операции