Другие американцы - Лайла Лалами

обо всем. «Подумать только! – сказала бы я. – А я еще сомневалась, подавать ли заявление на этот фестиваль». И теперь меня охватила боль при мысли, что папа не дожил до этого дня, не узнал о моем успехе. Я могла бы позвонить маме, но знала, что она все еще обижена на меня. Много лет подряд мы придерживались правила «не спрашивать – не рассказывать» относительно моей сексуальной жизни. И мы обе нарушили это негласное правило, пока я была дома, – она спросила, я рассказала, – и это дало ей еще один повод разочароваться во мне. Она все стонала, почему я не могу быть такой же, как Сальма, найти себе симпатичного врача или инженера-мусульманина и выйти за него замуж? Когда два дня назад я объявила, что уезжаю из города, она явно испытала облегчение.

И мне тоже стало легче. Я устала от ссор с матерью, и меня пугало то, что происходило у нас с Джереми. Мне было с ним спокойно, а иногда даже радостно, чего я раньше не переживала, но вечно это не могло продолжаться. После инцидента с Фиерро я поняла, что мы слишком разные. Не могла выбросить из головы этот странный взгляд Фиерро, который вдруг увидела в окне. Я пыталась понять выражение его глаз, в них читалось то ли отвращение, то ли желание, но в любом случае он разглядывал меня просто как тело или даже как товар. И после воспоминания об этом взгляде сразу же возникало другое воспоминание: Джереми стоит над избитым телом друга, дышит тяжело, костяшки пальцев в крови, легкая улыбка на губах. В первый раз я видела его таким.

– Прости, – сказал он на следующий день, когда пришел извиняться ко мне в ресторан. – Прости за вчерашнее.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, но я отстранилась.

– Твой друг так на меня пялился, – сказала я дрожащим голосом.

– Не бойся. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я подумала, что он слишком самоуверен. Зачем давать обещания, которые не сможешь сдержать? Мы стояли под навесом «Закусочной». Из боковой двери вышел помощник официанта с мусорным мешком и бросил его в контейнер. Я подождала, пока он уйдет, а потом сказала:

– Меня оскорбил его взгляд.

– Прости, – повторил Джереми.

– Почему он следил за тобой до моего дома?

– Я не знаю. – Он прислонился к стене и задумался. На правой брови у него был порез, частично заклеенный пластырем, а на левой челюсти красовалась еще не зажившая розовая ссадина. – Наверное, он почувствовал, что я отдаляюсь, что наша дружба остается в прошлом.

– Но это все равно не объясняет его поведения, – возразила я. – Ты чего-то недоговариваешь?

И тут его прорвало. Он рассказал мне, что Фиерро пережил тяжелый развод, угрожал жене, разбил ее машину, после чего его арестовали. Но Джереми вызволил его из следственного изолятора Уэст-Вэлли, записал его в терапевтическую группу по управлению гневом, в которой, как ему казалось, Фиерро помогли.

– Боже мой! – прошептала я. – И ты с ним ходишь стрелять в тир?! В тир, Джереми, стрелять! До чего он еще додумается?

Из «Закусочной» вышла седая женщина с тростью, мы расступились, чтобы дать ей пройти, но, должно быть, она услышала слово «стрелять», потому что удивленно оборачивалась на нас, пока шла через парковку. Я подумала, что мы та еще парочка со стороны. Я в платье, которое надевала на похороны отца, а Джереми в полицейской форме с избитым лицом. Когда я подняла руку, чтобы откинуть с лица прядь волос, он вдруг заметил синяк у меня на запястье.

– Боже, я не знал, что так крепко схватил тебя за руку. – Он обнял меня за талию и снова попытался притянуть к себе, но я не позволила. – Прости, милая. Я хотел защитить тебя.

– Я не просила меня защищать. Мне всего вот этого не нужно совсем.

Солнце стояло в зените, и, хотя мы прятались в тени навеса, нам было очень жарко и как-то неуютно. Рация, прикрепленная к форме Джереми, зажужжала, и он с минуту слушал диспетчера, прежде чем убавить громкость и снова повернуться ко мне.

– Нора, я понимаю, что ты напугана и расстроена. Но не сваливай всю вину на меня. Откуда я мог знать, что придет ему в голову, что он поедет за мной и попытается залезть к тебе в дом?

– Думаешь, неведение и невинность – это одно и то же? Ты не знал, что придет ему в голову, но ведь именно ты внес за него залог. Он бы никогда не полез ко мне в дом, если бы не ты. Если приводишь ко мне в дом такого типа, не удивляйся, что я чувствую отвращение.

Мои слова больно задели его. Он недружелюбно взглянул на меня.

– Укоряешь меня в плохом поведении, – буркнул он, – а сама месяцами путалась с женатым парнем. Думаешь, тебя можно называть невинной?

Я ушам своим не поверила. Как он мог сказать такое! Какая же я дура! Не надо было открываться ему, сама во всем виновата. Я страшно разозлилась, с трудом сдержалась, чтобы не заорать.

– У нас ничего не получится, – произнесла я как можно спокойнее.

– Не говори так, – попросил Джереми уже совсем другим тоном. – Нам ведь хорошо вместе. Давай вечером все обсудим, мне сейчас надо на работу.

Но мне не хотелось больше ничего обсуждать. Я поняла в тот момент, что мои отношения с Джереми были частью импульса, порожденного горем, мне хотелось удержать прошлое любой ценой. Через неделю после папиной смерти одна подруга из лучших побуждений прислала мне на страницу в соцсети статью с советами скорбящим: не пейте слишком много, не принимайте важных финансовых решений, не начинайте новых отношений. Как будто скорбь – это деловая сделка, которую можно успешно заключить, если следовать определенным правилам. Судя по всему, мне это не удалось.

И вот теперь я сидела за обеденным столом с письмом в руках, в котором говорилось, что меня приглашают на музыкальный фестиваль «Сильвервуд», и радовалась, что я снова в Окленде. Музыка всегда будет моим спасением. Моим утешением, моей единственной надеждой, ответом на то, чего я не в силах понять и не в силах изменить.

Я помогла Марго собрать вещи и переехать во Фремонт. Мне трудно было смириться с перспективой дальнейших перемен, поэтому я осталась в квартире одна. Каждое утро я просыпалась в тоскливой, опустевшей квартире и каждое утро пыталась убедить себя, что поступила правильно, вернувшись в город. Часто я ловила себя на том, что вспоминаю, с какой