Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Тут она ненадолго остановилась, чтобы перевести дух, все так же сидя прямо прижала сцепленные ладони к груди.

– В этом отряде был Николай. Через два дня я уже не представляла себе жизни без него, и он тоже объяснился со мной. Конечно, вам покажется, что это чувство явилось слишком быстро, но все было так, как я говорю. Я как-то сказала ему, что у него имя последнего короля Польши[5], и что он немного похож на него. Так же, как и вы, Михаил Федорович. Мой дядя не любил покойного государя, говорил, что он заковал нас, забрав у нас Конституцию. А отец всегда отвечал ему, что это мы сами забрали ее у себя в ноябре тридцатого года[6]. Впрочем, сейчас я о другом. Нам с Николаем понадобилось всего два дня, чтобы понять наши чувства друг к другу. Еще несколько дней мы были вместе, а потом их отряд ушел, но он обещал, что мы еще встретимся.

И мы правда встретились. В феврале этого года одной темной и холодной ночью я вдруг проснулась. В окно глядела ущербная луна, свечка у меня на столе догорела, и от этого зрелища – холодной тьмы, смотрящей в окно, меня охватила дрожь. Я встала с постели и подошла к окну. А потом я увидела его… Через секунду я, босая и едва одетая, выбежала из дома – он лежал там, недалеко от крыльца, на поляне из синих васильков и своей крови. И следующие три дня я рыдала нам ним, но спасти его уже ничто не могло – ни врач, который приехал сразу, как только смог, ни мои слезы и молитвы. Я знаю, что он хотел что-то мне сказать, но ему не удалось. Мы позвали к нему православного священника, и я хочу, чтобы вы знали, что он не ушел без причастия. Три дня он прожил между беспамятством и явью, и моя душа металась вместе с его душой. А потом я похоронила его. А затем оказалось, что у нас где-то в погребе, в который мы и не заходили-то давным-давно нашли листовки инсургентов со страшными призывами – приходили уже какие-то другие люди, которые, особенно не разобравшись, решили, что листовки хранит отец. Нерадивые люди бывают везде. Теперь мы здесь и многое пережили, и я знаю, что человеку всегда дается ровно столько, сколько он может вынести. Но почему погиб Николай… Я не знаю. Если вы ждали ответа, то у меня его для вас не будет, потому что я и сама ничего не знаю. Знаю только, что чья-то сабля оставила на его теле три страшных раны – а больше ничего. Не знаю даже того, что он хотел мне сказать все последние дни своей жизни. Не знаю и того, где он теперь. Мы похоронили его в каплице нашего фольварка, но, быть может, теперь его тело забрали и отвезли родным. А может, оставили там? Когда-то, даст Бог, я узнаю. Теперь нашим домом владеет кузен моего отца, которого он подозревает в оговоре, но никто из наших соседей не хочет иметь с ним дела, и потому даже мой друг Ян ничего не может мне об этом рассказать.

Когда Маргарита закончила свой рассказ, мы все долго сидели молча, не в силах ни двинуться, ни что-нибудь сказать – любой звук казался лишним, и потому был лишь слышен треск поленьев в голубой изразцовой голландке, да тихие шаги Варвары и Татьяны, которые все ждали, когда мы продолжим свой поздний обед.

Теперь мне стало все ясно: и то, почему она всегда казалась такой задумчивой, и почему в ее взгляде всегда проглядывала тяжесть огромной утраты – боль, которая была с ней не один день и которая обещала остаться навечно. Мне подумалось вдруг о том, можно ли полюбить человека почти сразу же, толком не зная его, находясь в таких стесненных обстоятельствах, в которых тогда находились Маргарита и Николай? Но можно ли выдвигать какие-то правила и сроки, когда речь идет о любви?

Я бросила взгляд на Розанова, и меня поразило то, насколько он был опустошен и подавлен – это легко читалось в его лице, всегда таком открытом и светящемся. В тот момент мне совершенно точно стало понятно: он влюблен в Госю – хотя об этом я думала еще во время нашей ярмарочной прогулки – и она это знает, а вот сам Анатолий теперь не понимает, как ему быть. Одно лишь во всей этой неопределенной истории хотя бы немного утешало: теперь Михаил знал о последних минутах своего друга, хотя тайна его гибели все еще оставалась неразгаданной. Кто убил его? Могли ли это быть повстанцы, которые наверняка тогда прятались где-то в лесах? Мог ли это быть сам Валериан Мацевич? Я решила ни в коем случае не говорить об этом предположении Маргарите – несмотря ни на что было видно, что она любила своего дядю, хотя, как и ее отец, считала его ошибившимся в своем выборе человеком.

– Благодарю вас за то, что рассказали нам все это, Маргарита Яковлевна, – мягко произнес Михаил, – и за то, что позвали к нему священника и похоронили его рядом с вашими предками. И за то, что были с ним в последние дни его жизни.

– Что ж… – голос Маргариты резко дрогнул, словно ее страшная боль сдавила ей горло, она горько улыбнулась сквозь снова подступающие слезы, – благодарите меня… Но, как знать, не я ли сама стала причиной его гибели? Не убили ли его из-за того, что он ехал ко мне? Теперь мне до самой моей смерти быть в одиночестве и неведении – не знать, виновна ли я во всем этом. Но у меня есть к вам просьба, Михаил Федорович. Мне нужна копия этой фотокарточки – у меня нет ни одного изображения Николая, совсем ничего. Все это время я была вынуждена каждый день, раз за разом, воскрешать его образ у себя в голове, и боялась, что однажды придет день – и я забуду, как он выглядел, но я не могу этого допустить.

В моей голове вдруг зазвучал хриплый голос цыганки из цветастого ярмарочного шатра: «Если ты не останешься одна, то в мир придет точно такая же, как ты, и судьба у нее будет точно такой же. А твоя жизнь – это лента, сшитая концами в круг. Всё возвращается туда, откуда начиналось».

Стоит ли слушать глупые предсказания, если все