Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Насколько это возможно, – легкая улыбка тронула ее губы, – Михаил Федорович, конечно, меня вчера едва не свел с ума, а остальное я выдержу.

Я не заметила, как мы оказались в небольшой гостиной – здесь было чисто и уютно; занавешенные муслиновыми шторами окна, на стенах – довольно простые, но милые обои, два портрета в овальных рамках: покойного и здравствующего государей, у окна – стол, на котором стояла под абажуром лампа и громоздилась стопка книг – на корешках я разглядела названия на самых разных языках: от русского и польского до латыни и…шведского?

– Это «Калевала» на шведском языке, – подсказала Маргарита, увидев, что я отвлеклась на книги, – отец принес из дома свои книги. Он знает восемь языков: русский, польский, английский, немецкий, французский, шведский, латынь и греческий, и ночами придумывает, как выучить девятый, – она улыбнулась.

– Какой же он хочет выучить теперь? – удивленно спросила я.

– Тот, который выдумывает сам, – Маргарита пожала плечами.

– Он выдумывает язык? – переспросила я, совершенно не понимая, что происходит.

– Пытается. Но не может выбрать, на какой основе его строить. Но ты не думай – мы не сумасшедшие, – она взяла меня за руку, и тут я осознала, что во второй так и держу свой сверток с банками.

– Это вам, – я протянула его Маргарите, но она, слегка отстранившись, посмотрела на меня, и я заметила в ее глазах смущение.

– Возьми, я это все готовила сама. Накормишь Розанова, когда вернется. Летом мы с Таней и Варей сами собирали грибы – они, хоть и выросли в деревне, почему-то всегда их путают и набирают ядовитых. Знала бы ты, сколько потом приходится выбрасывать! Ну а я в грибах понимаю, так что без меня за ними никто и не ходит. Зато Варвара замечательно мастерит из них все блюда, какие только есть на свете. Но эти мариновала я!

– И варенье сама делала? – с хитрой улыбкой спросила Маргарита.

– И варенье.

Банки с грибами и вареньем были заботливо унесены в кухню, а я не успела опомниться, как через пару минут уже сидела на одном из стульев и попивала чай из белой чашечки и рассматривала гостиную.

И тут я вспомнила о том, о чем хотела, но никак не могла раньше спросить у Маргариты – о пресловутом Маховском. Начать следовало издалека, дабы не навлечь на себя подозрений, однако, получилось совсем иначе.

– А ваша семья многих ссыльных знала до того, как это все случилось? – спросила я. Маргарита задумалась, подняв глаза к потолку.

– Дай подумать… Совсем близко – нет, таких здесь не оказалось. Есть две семьи, которые жили в Хелме и Януве, пару раз бывали у нас и у Бобровских на празднике. Бобровские – это семья моего друга Яна из соседнего фольварка. Но здесь, в Пореченске у нас нет знакомых. Вернее, сейчас-то, конечно, знакомы уже все, но старых друзей не наблюдается. А что, тебя заинтересовал кто-то из ссыльных? Или есть подозрения насчет поджигателей? Но их ведь уже поймали, и они никак с нами не были связаны до ссылки.

– А вот человек, который работает с твоим отцом в мастерской, – выпалила я, – Маховский, кажется.

– Маховский… – протянула Маргарита, – да, есть там такой. Угрюмый и нелюдимый, вечно сторонится всех, даже дом у него за замерзшим озером в лесу. Я слышала, что он живет с котом. Я вот всегда хотела завести кота… Но что же до Маховского, я знаю о нем только то, что он врач, притом, как говорят, хороший.

Да уж, в этом мне и самой пришлось убедиться! Однако нужно было продолжать выстраивать комедию дальше, хоть я и понимала, что рано или поздно придется рассказать о своем знакомстве с Яном Казимиром.

– А что о нем говорят, он во время восстания сделал что-то страшное, что его вдруг решили сослать?

– Он сам говорил, что был только врачом, – Маргарита задумчиво пожала плечами, – но кто знает.

– Розанов просил моего отца разрешить Маховскому помогать ему, – сказала я, – и я боюсь, что это может закончиться чем-то плохим.

– Не думаю, что Николай Михайлович и Анатолий позволят случиться чему-то плохому. Да и почему тебя насторожил именно он? С виду он вполне себе благообразный. Хотя, может, ты и права, – задумчиво произнесла она, – мой дядя Валериан именно так и выглядел, и вот, как все обернулось.

Я неопределенно закивала и, решив сменить предмет беседы, стала снова оглядывать гостиную. Приглядевшись, я увидела на столе рядом с книгами фотокарточку. С нее смотрело лицо очень красивого юноши лет пятнадцати – темные волосы и – очевидно – светлые глаза. У него были горделивая осанка и прямой профиль, красивый выдающийся подбородок и линия челюсти, и, несмотря на юность, серьезный взгляд сильного человека, который ничего не боится. Мне вдруг вспомнилось имя «Зигфрид», и я поняла, что именно так всегда себе представляла этого героя-драконоборца из «Песни о Нибелунгах».

– Это мой брат Януш, – сказала Маргарита, увидев, как я застыла, глядя на фотографию, – я говорила тебе, он умер два месяца назад.

– Он очень красивый, – прошептала я, – но вы такие разные… Ты очень похожа на отца, – я перевела на нее взгляд, – а он…

– А он – на мать, – заключила Гося, и глаза ее вдруг потухли. – Моя мать здесь, но она почти не выходит из комнаты, а если и выходит, то от этого мало радости. Костела здесь нет, хотя как-то проезжал ксендз, и мы водили ее к нему, но и это никак не помогло. Справедливости ради, она всегда была меланхоличной. Но сейчас единственное, что она делает с желанием – это идет раз в неделю на кладбище к Янушу и просиживает там около двух часов. Но нам всем тяжело – и мне, и отцу тоже. И я не знаю, что нам делать с матушкой, – она пожала плечами, потом вдруг шумно вдохнула и проговорила: – Может быть, если бы умерла я, а не Януш, она бы приняла это не так близко, и ей было бы лучше?

– Так нельзя говорить, Гося, – воскликнула я.

– Почему? – она серьезно поглядела на меня, – Смерти я больше не боюсь.

– А Розанов… – вдруг протянула я.

– А что Розанов? Он ее видит еще чаще и тем более не боится.

– Нет, я не об этом… – я решила заговорить о другом, – Его вызвали?

– Сегодня уехал ни свет, ни заря, – она кивнула, глядя на меня и, кажется, понимая, о чем я думаю, – я прекрасно вижу, что он чувствует,