Другая сторона стены - Надежда Черкасская

хотя он и словом не обмолвился. Его молчание – самое громкое, что мне приходилось слышать. Совершенно не знаю, что делать с этим, но он хотя бы все понимает и никогда не станет настаивать на чем-либо. Такой уж он человек… Я, правду сказать, редко с кем заговариваю обо всем случившемся. Кроме Розанова, пожалуй, но и он ничего не знал о Николае до вчерашнего вечера. Быть может, лучше бы, если бы не знал… Но что мы все о печальном, да еще так откровенно? – она встрепенулась, словно птица на ветке, – тебе нравится чай?

Я едва не подавилась упомянутым напитком, пытаясь подстроиться под неожиданную смену предмета беседы. Поглядев в глаза Госе, я поняла, что ее затаенная боль никуда не ушла – просто сейчас она больше не может говорить о произошедшем.

– Сегодня рано утром целых три фунта этого чая привезли два старших Внукова: Агантий и Силантий. Сказали, что это самый дорогой лянсин, какой у них только есть, и я уж не знала, куда себя деть, и даже попыталась за него расплатиться. Они, конечно, не стали меня слушать, замахали руками, заохали, взяли с меня обещание когда-нибудь станцевать с ними – как будто для этого будет время и место! – и, раскланиваясь, уехали.

– И ведь это еще обошлось без Александра! – отметила я, – Если бы еще и он почтил вас своим визитом, то тут бы камня на камне не осталось. Но чай уж очень хорош, хоть я и не пила его целую неделю после нашего приключения с чаерезами.

– А я своему другу Яну об этом написала, – усмехнулась Гося, – то-то он у себя в поместье будет завидовать моим приключениям! Он-то там только и делает, что ходит по гостям и высиживает скучнейшие приемы, и политические беседы, и то, как его старый дед собирается женить его на очередной соседке. А я здесь, хоть и в ссылке, но все же вольная птица – и всегда такой и буду. Знаешь, я хочу учиться музыке. Я вижу себя в костеле, играющей на органе. Вздор ведь, да? Здесь нет ни костела, ни органа, даже в Омске, куда хочет перебраться отец, их нет, но мне почему-то хочется видеть себя такой. Раз уж мне нужно как-то прожить эту жизнь, я проживу ее с музыкой, ровно столько, сколько мне отмерено, пусть даже и одна. Я знаю, что когда я умру, то там, за порогом не буду одинока. Он теперь ждет меня, а я буду ждать встречи с ним.

Я удивилась тому, как легко она говорила о смерти – белое ее лицо в тот момент сияло каким-то странным внутренним светом, и все же в ту минуту мне показалось, будто я едва ли не последняя, кто наблюдает в ней откровенность и мечтательность. Я чувствовала, что рано или поздно Маргарита Мацевич закроется от всех. Откуда у меня взялась эта мысль?

– А чего бы хотела ты? – спросила вдруг она, серьезно глядя мне в глаза, – выбор невелик, и все же всегда можно найти свое место в жизни.

– Да, пожалуй, что и можно, – я усмехнулась, – уезжать я отсюда не хотела бы, мне нравится Сибирь, и я не променяю ее и на тысячу теплых стран и городов. Моя мать, к примеру, смогла – она давно уехала отсюда и не очень-то хочет возвращаться. Она, как и твоя, тоже похоронила сыновей, правда, один у нее все же остался, но она проживает горе по-своему – в далеких краях и под жаркими небесами. А чего бы я хотела… я хотела бы писать фантастичные истории, только пока не знаю, какие. Хотела бы, чтобы их печатали под каким-нибудь таинственным псевдонимом. А может быть, и под моим настоящим именем… Я не могу сказать, что хочу славы, хотя, должно быть, это не так плохо. Только тем лишь, что люди, которым ты станешь интересна, если прославишься, будут выдумывать о тебе массу сплетен, и никто, в конце концов, не сможет сказать, что правда, а что выдумка.

Маргарита улыбалась, слушая меня, а потом, вдруг посерьезнев, спросила:

– Но ты ведь при этом не захочешь остаться одна?

Я сбилась со своего вдохновенного повествования и, кажется, немного покраснела. И что на нее сегодня нашло?

– По правде, не знаю, – выдохнула я.

– Что ж, как бы там ни было, твой батюшка, кажется, не из тех, кто станет навязывать свою волю, так ведь? Хотя, конечно, и в Пореченске, несмотря на его отдаленность от жизненной суеты, есть достойные люди. Может быть, даже и лучше, что здесь нет этого большого света с его сплетнями и пересудами, а есть своя жизнь – гораздо проще и суровее, но потому совершенно настоящая. Но вот скажи мне, Михаил Федорович…

Услышав это имя, я снова залилась краской, но Маргарита не успела ничего спросить.

В прихожей раздался стук, затем оттуда сильно потянуло холодом, что-то зашуршало, и послышался возглас:

– Вот я и вернулся! Как же холодно, Господи!

Замерзшим обладателем голоса был, конечно же, Розанов. Он как-то особенно шумно разделся, кажется, едва не свалив на пол вешалку, и вскоре показался в гостиной. Был он, как и всегда, безупречен: в черном сюртуке и белой сорочке, со своей медицинской сумкой, в которой лежали его страшные инструменты и всяческие микстуры, порошки и сиропы. Войдя в гостиную, он, увидев меня, удивленно распахнул глаза и поставил сумку на один из стульев. В ней что-то опасно звякнуло.

– Софья Николаевна, вот уж кого не ожидал увидеть в моей скромной обители! – с улыбкой воскликнул он, – прошу, не прерывайте разговора. Я сейчас отнесу инструменты в свой кабинет и вернусь к вам. Ох уж этот Пореченск! С утра уже посетил трех дам – и все в тягости. Сегодня, слава Богу, почти обошлось без травм и простуд – и то хлеб. В одном доме мне устроили форменную истерику: мать заявила, что у ее ребенка variola vera[1]– видели бы вы мое лицо в тот момент! Правда, выяснилось, что ребенка прививали, а у него всего лишь несварение. Надеюсь, вас прививали от оспы? – он строго посмотрел на нас обеих, от чего мы даже смутились.

– А вы как думаете, Анатолий Степанович? Что же мы, в пещерах на необитаемых островах родились?[2] – усмехнулась я.

– Вот и прекрасно! Оспа – это дело такое…!

Он снова подхватил свою сумку, и, бросив короткий взгляд на Маргариту и кивнув мне, вышел из гостиной. Я повернулась к Госе, но не увидела ее лица – она