Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Так, я погляжу, вы берете на себя право решать за нее? – возмутился Сергей Петрович. – И в таком случае…

– В таком случае, если вы не покинете мой дом, я вызову вас…

Но тут вмешался Михаил – в два шага он преодолел половину гостиной и Родосским колоссом вклинился между двумя разъяренными мужчинами, ростом доходившими ему чуть выше плеча и оттого сразу ставшими похожими на готовящихся подраться детей.

– Никто никого не вызовет! – строго провозгласил он, – Сергей Петрович, вы ведь чиновник, и вам следует показывать только лучшие стороны государственного служащего. А вы, Розанов, умнейший человек! Неужто не помните, что говорил о дуэлях покойный государь? Я уверен, в этот раз барышни великодушно простят вас, но более прошу не устраивать подобных сцен. Сергей Петрович, когда вы попросили меня проводить вас сюда, чтобы сказать несколько слов Маргарите Яковлевне, я не думал, что дойдет до такого, и доверился вам, хотя и знал, что такой внезапный визит может вызвать вопросы. Маргарита Яковлевна, – он повернулся к ней, – я прошу у вас прощения. И я принес вам кое-что, – он достал из внутреннего кармана сюртука небольшой конверт.

Я вспомнила о том, что Михаил обещал Маргарите копию фотокарточки, на которой были изображены он и Николай.

Гося забрала конверт и, крепко прижав его к груди, произнесла:

– Вам не за что просить прощения, Михаил Федорович. С вами, Сергей Петрович, я не хочу ссориться, едва познакомившись, но, прошу, оставьте ваши ажитации.

Все это время понявший, что он натворил и пребывавший то ли в нервном возбуждении, то ли в состоянии паники Быстряев, облегченно выдохнул и, поклонившись Маргарите, припал к ее руке.

– Сегодня я уезжаю, но еще вернусь в Пореченск. И если вы дозволите мне стать вашим добрым другом, то знайте, что я сделаю все для вашего блага, все, что вы ни попросите!

Маргарита, кажется, уже готова была согласиться на что угодно, лишь бы отделаться от внезапного настойчивого поклонника. К тому же, по-видимому, ее ждало объяснение с Розановым, который, снова оправдывая свою фамилию, стоял, весь красный и попеременно глядел то на Маргариту, то на Быстряева, то на спасшего его от опрометчивого шага Залесского.

В воцарившемся на несколько мгновений жутко неловком молчании я вдруг очнулась и решила командовать парадом: подойдя к Залесскому и Быстряеву, я, подхватив обоих под руки, провозгласила:

– Что ж, раз уж драма на сегодня исчерпана, я оставлю своих дорогих друзей, а Михаил Федорович и Сергей Петрович будут так любезны и отвезут меня домой, прежде чем отправятся в Омск, так ведь?

– Любая ваша просьба – закон, – ответил Михаил, – к тому же, я и сам хотел это предложить. Так ведь, Сергей Петрович?

Быстряев старательно закивал и, откланявшись, направился в сторону прихожей. Я все еще держала Михаила под руку, а он, кажется, не собирался меня отпускать.

– Мы пойдем. Даст Бог, скоро свидимся, – Залесский слегка поклонился Маргарите, и мы направились было вслед за Сергеем Петровичем, однако, заметили в коридоре какое-то движение и высокий силуэт. Там стояла женщина средних лет – в черном платье и с черными волосами, на белом, почти прозрачном лице с четкой красивой и волевой линией подбородка выделялись серо-голубые глаза. Она была бы красивой, если бы горе не оставило на ее лице столь глубокий след. Я поняла, что уже видела сегодня ее лицо – только в мужском обличье, на фотографии Януша. Так значит, вот что имела в виду Гося, когда говорила о матери.

– Матушка, пойдемте, – Маргарита подбежала к ней, и вскоре обе скрылись в полумраке комнат.

– Приходи сегодня вечером, – попросила я Анатолия, – если получится, то вместе с Маргаритой. И передай ей, что я очень хочу ее видеть.

Доктор кивнул и постарался изобразить улыбку, а я приободрилась. Разлуку с Михаилом мне предстояло выдерживать целую неделю, и легче всего было провести это время с друзьями, которых я очень полюбила.

Когда мы с Михаилом вышли на улицу, оказалось, что Быстряев уже уехал в своих собственных санях. Неподалеку я заметила экипаж Михаила и дремлющего на облучке его верного старика Порфирия. Что ж, по крайней мере, мы будем избавлены от неловких попыток сделать вид, что в доме Розанова ничего не произошло. Я не питала неприязни к Быстряеву даже после случившейся сцены, однако, сейчас мне не хотелось обсуждать произошедшее.

– В случившемся есть и моя вина, – выдохнул Ангел, все еще держа меня под руку и подводя к своему экипажу. Он открыл двери и помог мне усесться, а затем обошел его и забрался внутрь сам. – Я ведь видел, что Сергей Петрович прямо-таки потерял голову. Но он так мастерски убеждал меня, что хочет лишь засвидетельствовать свое почтение, что я осознал масштабы бедствия только тогда, когда они столкнулись с Розановым в доме.

– Порфирий, дорогой мой, – Михаил высунулся из экипажа и, махнув рукой, слегка дернул дремлющего кучера за рукав, – трогай, поедем к дому Николая Михайловича. Порфирий, кажется, очнулся – послышался свист поводьев, ржание лошадей, и вскоре мы двинулись в путь по заснеженным улицам Пореченска.

– А знаете, что забавнее всего? – вдруг спросила я, поднимая глаза и глядя на Михаила, стараясь сдержать смех.

– Что же? – он с улыбкой смотрел на меня, от чего мое сердце отчаянно и часто застучало в груди.

– Что не далее как вчера Сергей Петрович устроил нам с батюшкой целую поучительную лекцию о том, как опрометчиво и опасно поступают молодые люди, которые влюбляются в ссыльных. И тут такое!

– Воистину неисповедимы пути Господни! – рассмеялся Михаил, – кто бы мог подумать? Быстряев, впрочем, человек хороший – и вправду надежный. Я слышал, как о нем отзывались другие чиновники – не было случая, чтобы он подвел кого-то или показал себя с плохой стороны, так что все его заверения в том, что он выполнит любую просьбу Маргариты – это чистая правда. Быть может, если бы не все обстоятельства, ей бы и правда было хорошо с таким человеком – но не мне судить и думать за других. Я могу размышлять лишь об устройстве собственной судьбы. И еще чьей-то.

– Чьей же? – я снова подняла на него глаза, ощущая, как бессовестно алеет мое лицо. И зачем оно меня так откровенно выдавало!

– Вашей, конечно, – он подвинулся ко мне ближе. В экипаже царил полумрак – почти все плотные шторы были задвинуты, лишь одно из окошек было занавешено наполовину. Михаил склонился надо мной, осторожно провел пальцами по щеке и приблизился еще сильнее.