Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Откуда вам это знать? Вы что, стоите под моими окнами и подглядываете? – бросила я ему в лицо, – Михаил Федорович – прекрасный человек, и он…

– И он только и думает о том, как бы сделать вас своей женой. Об этом весь город твердит, – произнес он, и мне вдруг показалось, что в его голосе послышалась усталость.

– Вам не должно быть дела до таких вещей. В конце концов, даже если это и так, то какая вам разница?

Ян Казимир несколько секунд смотрел то на меня, то на торчащий из-под моей руки термометр, то на сонного кота, а потом вдруг заключил: – Вы правы, в сущности, никакой, – тут он встрепенулся и тряхнул головой, так, что его густые волосы растрепались и легли неровной волной, – а если хотите знать, собираюсь ли я поднимать восстание здесь, в Сибири, то не беспокойтесь. Ничего такого, что могло бы помешать чьей-то безопасности, я не сделаю. К тому же, у меня кот. Кто возьмет животное себе, если меня не станет?

Какой же он все-таки странный! Возможно ли вести нормальные беседы с мятежниками, с людьми, которые совершают немыслимые вещи, которые не стесняются говорить то, что у них на уме, которые только и думают, как в разговор ввернуть очередную провокацию, а потом вдруг меняются на глазах и становятся покладистыми и спокойными?

– Могли бы с этого и начать, – ответила я, – и разговор бы сложился намного удачнее. Что вы за человек, пан Маховский?

– Это только предстоит узнать. А может, и нет, – неопределенно сказал он. – А ведь у вас жар совершенно ужасный, словно вы подхватили какую-то тропическую лихорадку! – удивленно воскликнул он, извлекая из-под моей руки термометр, – постойте-ка.

Он снова наклонился и начал что-то искать в сумке, а через полминуты явил миру какую-то склянку и ложку.

– Вот, выпейте-ка, – он щедро налил содержимого склянки в ложку и ткнул ею мне чуть ли не в нос. Пришлось послушаться – я решила, что за неимением другого доктора мне выбирать не приходится. Можно было, конечно, положиться на Варю и ее припарки с настойками, но кто знал, к какому исходу может привести их неверное использование? Понадеявшись на то, что Ян Казимир действительно не задумывает мятеж, а если и задумывает, то начнет он явно не с моего убийства, я решила довериться ему хотя бы на пару минут.

– Вот, теперь спокойно полежите, – он снова положил руку мне на лоб, и она была все такой же холодной, – а если не станет легче, то придется делать укол. А еще мне нужно вас послушать.

– Укол? – вскрикнула я. Прежде я, конечно, слышала о шприцах, но совсем ничего не знала о том, что колют больным.

– Успокойтесь, – Ян Казимир поднял руку в примирительном жесте, – у нас, может быть, и два термометра, но шприц всего один, и он сейчас у Розанова. А если вы и дальше будете так громко выражать свои чувства, то я усыплю вас эфиром – уж поверьте, этот урок из трудов Пирогова[2] я усвоил очень хорошо.

Он снова наклонился над сумкой и теперь извлек из нее какую-то длинную деревянную трубку, которая уже не была для меня какой-то диковинкой. Стетоскоп я видела и раньше – когда я болела, наш старый покойный доктор простукивал и прослушивал меня именно этой вещицей. Но одно дело старый покойник, другое – до сих пор раздражающий и пугающий меня Ян Казимир.

– Не бойтесь – прикасаться к вам я не буду, – словно предугадав мои мысли, сказал он, – а если и коснусь случайно, то такова работа врача. Ваша репутация не пострадает. По крайней мере, если и пострадает, то куда меньше, чем от той лесной встречи. Мауриций, кстати, тоже хорошо ее помнит, поэтому и признал вас, как родную.

– Да можете ли вы не припоминать эту встречу каждую минуту? – спросила я, поглаживая голову кота. Тот мурлыкал так громко, что казалось, будто в комнате по полу катается маленький шар.

– Увы мне – не могу, – поляк картинно вздохнул, – вы, видимо, наложили на меня заклятье.

– Какое еще? – возмутилась я.

– Вы прокляли мою душу из-за того, что я назвал ваших императоров плохими словами.

– Уймитесь, Маховский, у меня и в мыслях не было вас проклинать! К тому, же они не только мои императоры. Если вы не страдаете старческим слабоумием, то должны помнить, что Николай Павлович еще и короновался в Варшаве.

– Помолчите и дайте мне послушать вас, – оборвал он меня, и мне пришлось подчиниться. С минуту он, наклонившись над трубкой, водил ей то вправо, то влево, вверх и вниз, при этом, сам он дышал тяжело, и я совсем не понимала, как он умудряется слышать на фоне этого своего дыхания хоть какие-то отголоски моего.

– Что ж, пожалуй, ваше дыхание чисто, что уже вселяет надежду, – удовлетворенно промолвил он и ловким движением положил стетоскоп обратно в сумку. Так о чем мы говорили…? Ах, да. Проклятая неприкаянная душа.

– Какую же чушь вы несете, Маховский! – бессильно ответила я, – и пользуетесь тем, что я здесь одна и не здорова. И как с вами живет кот? Вы и над ним измываетесь?

– Ну уж нет, я, конечно, могу быть кем угодно в ваших глазах: мятежником, убийцей, еретиком и так далее. Но упаси вас Бог подумать, что я причиняю вред коту. И все же, вы когда-нибудь задумывались над тем, по каким причинам человек может продать душу дьяволу? – вдруг спросил Маховский. Я поежилась и посильнее запахнула капот – не хватало здесь еще бесовщины.

– Никогда не думаю о таком, – я подняла руку и перекрестилась.

– А слышали ли вы когда-нибудь о пане Твардовском? – спросил Ян Казимир.

Я задумалась, бросив взгляд на книжные полки. Имя определенно было мне знакомо – какой-то очередной соотечественник Маховского, который прославился…но чем же? Голова, словно налитая расплавленным свинцом, соображала долго, жар из тела, если и уходил от принятой микстуры, то тоже слишком медленно. И тут я вспомнила, где читала об этом человеке. А еще о нем упоминала Маргарита – в тот вечер, когда мы неслись во внуковских санях навстречу чаерезам.

– Я знаю о нем. Читала у Загоскина[3]«Вечер на Хопре». Мой батюшка любит фантастичные истории, а в моей библиотеке не только Гоголь с Загоскиным, но и даже Мицкевич где-то был со своей «Свитезянкой»[4]. А что до Твардовского – он ведь и правда