Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Ага, – кивнула я.

– А за ним площадку такую небольшую видишь?

– Вижу. А что это?

– А там КПП.

– Вот это достопримечательность! – усмехнулась я. – Что еще покажешь?

– Могу почту показать, – он улыбнулся, и я, повернувшись к нему, поняла, что мы снова слишком близко друг к другу, и я опять застыла, глядя ему в глаза. Теперь у меня на миг промелькнула новая мысль, которой я даже слегка испугалась – мне нравилось сидеть здесь вместе с ним, и то, что мы были так близко друг к другу, почему-то не повергало меня в оцепенение и страх.

– Я думаю, что она никого не убивала, Паша, – вдруг, наверное, совершенно ни к месту, выпалила я, – я уверена в этом. Эти сплетни, пересуды – всё, как это обычно бывает у людей, и вот, ты уже виновен во всех смертных грехах. Думаю, то, что случилось той ночью, на самом деле выглядит совсем не так, как вещал Болотов. И почему ты, кстати, нам не рассказал все эти вещи? Про локон волос и прочее.

– Не знаю, просто… думал, вы скажете, что я рехнулся. Ведь это, вроде как, доказательство, а я пытаюсь оправдать убийцу.

– Какие глупости! – возразила я, – Хотя, конечно, в этом есть рациональное зерно, и все же… Слушай, есть одна мысль, которая пришла мне в голову в доме Ангелины. Ты ведь говорил, что после того, как она и ее жених исчезли, ее отец и брат немного пожили в доме, а потом уехали, так ведь?

– Ну, да, так и было. – Паша кивнул, – тебя в этом что-то смутило? По-моему, вполне закономерно после всего того, что…

– Нет, я не об этом, это-то как раз понятно, – я нетерпеливо прервала его, – Ты сказал, что они бросили здесь коллекцию Кологривова. Ее, я так понимаю, растащили местные жители?

– Скорее всего… об этом нет каких-то сведений. Когда во время Гражданской сюда пришли красные, ее нашли в подвале, и они определили ее в музей атеизма. Кое-что, кстати, осталось в запасниках краеведческого, но это снова у Ангелины ключи надо брать или просить экскурсию. Ты думаешь, разгадка в предметах этой коллекции?

– Нет, я просто не могу понять, почему отец и брат, уезжая, не забрали с собой портрет Софьи? Откуда он в музее?

Паша замер и резко замолчал – за все время нашего знакомства я ни разу не видела его настолько глубоко задумавшимся.

Наша кабина уже приближалась к земле, из-за ближайшего дерева обозначилась фигура, кажется, окончательно протрезвевшего охранника, который держал руку на рычаге и был готов освободить нас.

– Слушай, а ведь правда… – выдохнул Паша, – почему они не забрали его с собой?

Почти всю дорогу до музея он молчал, задумчиво глядя то по сторонам, то себе под ноги, то на меня. Я старалась не мешать ему думать, и только тогда, когда он поднимал на меня глаза, посылала ему понимающие взгляды.

***

«19 декабря 1864 года. Пореченск – Прошение пореченского окружного врача А.С. Розанова земскому исправнику Н.М. Кологривову о разрешении допускать польских ссыльных врачей на должности помощников окружных докторов».

– То есть, тот симпатичный доктор с усами, чье фото мы видели на стенде, просил отца Софьи разрешить какому-то ссыльному заниматься врачебной практикой? – брови Иры поползли на лоб, – а зачем? Или он просил разрешить сразу всем, а не кому-то конкретному?

Мы разбирали бумаги, которые Паша привез из архива. Что-то он отксерокопировал, что-то – переписал вручную. Один из немногих, сохранившихся в Тарском филиале архива, документов, связанных с Розановым, вещал как раз о том, о чем говорила Ира.

– Отец Софьи, хоть и был серьезным чиновником, не обладал такими полномочиями в отношении всех ссыльных, – откликнулся Паша, – про всех ссыльных он, при желании, мог в свою очередь написать такое же прошение на имя губернатора, а тот – на имя генерал-губернатора. Вообще сосланным в Сибирь полякам-врачам разрешили лечить с 1865 года, если мне память не изменяет. Хотя нельзя сказать, что они до этого не лечили. Но лишь неофициально. А тут Розанов, очевидно, нуждался в помощнике. Он ведь один был. А вот документ, который мне перепечатал приятель из города, смотрите.

«Двадцать первое февраля 1868 года, Омск. Расписка.

Я, нижеподписавшийся – врач городского госпиталя А.С. Розанов, сим удостоверяю, что получил от М.Я. Мацевич, органистки храма Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии, собранные омскими прихожанами-латинянами в целях благотворительности 100 руб. и несколько ящиков перевязочных материалов, приобретенных ими же с теми же целями для городского госпиталя. А.С. Розанов»

Судя по всему, та ссыльная девушка, которая оставила в альбоме Софьи нотный отрывок из «Полонеза» Огинского, все-таки смогла уехать из Пореченска и, скорее всего, вместе со всей семьей, если она к тому моменту у нее оставалась. В 1868 году прошло уже три года с того вечера, когда исчезли Софья и Михаил, но, кажется, Маргарита Мацевич и Анатолий Розанов все еще поддерживали связь. Интересно, насколько близко они дружили с Софьей? Судя по записям в альбоме, все трое, как минимум, доверяли друг другу.

– А вот еще, – Паша положил перед нами три листка. – Это мой пересказ протокола допроса Анатолия Розанова и Маргариты Мацевич. Обоих допрашивали в связи с найденным в доме Кологривовых телом Екатерины Аполлоновны Седельниковой – племянницы почившего акцизного чиновника Нестора Семеновича Седельникова. И в связи с исчезновением Софьи Кологривовой и Михаила Залесского. Все это произошло ранней весной – в конце марта 1865 года.

«Со слов А.С. Розанова, двадцати одного года, записано и подтверждено Н.М. Кологривовым, что он был на объезде вверенного ему участка, где пользовал своих пациентов. Сие подтверждается мещанкой А.Т. Митрофановой, у которой Розанов в тот день принял роды. Ввиду полного доверия земского исправника Кологривова Розанову и подтверждения его отсутствия в Пореченске не представляется возможным обвинить его в чем-либо. Допрашиваемый утверждает, что не был свидетелем ссор пропавшей Софьи Кологривовой и убитой Екатерины Седельниковой.

Допрашиваемая ссыльная М.Я. Мацевич, девятнадцати лет. Сослана вместе с семьей без лишения прав состояния. Отец – Яков Иванович Мацевич, мать – Ядвига Болеславовна Мацевич, брат – (умерший в 1864 году пятнадцати лет) Иван Яковлевич Мацевич. Допрашиваемая призналась, что пропавшая Софья являлась ее близкой подругой и что она также никогда не видела ссор или споров пропавшей с убитой. О пропавшем помощнике земского исправника Михаиле Федоровиче Залесском, являвшемся женихом Софьи Кологривовой, Розанов и Мацевич отзываются с нескрываемым восхищением, говоря,