Другая сторона стены - Надежда Черкасская

что беззаветно любили обоих пропавших, как добрых друзей. Оба высказываются следующим порядком: мнение о том, что Софья замешана в убийстве Екатерины – не более чем недоразумение, поскольку пропавшая была человеком исключительных качеств – доброты и веселого нрава, равно как и ее жених».

– Ничего нового они, в общем-то не сказали, – Дима пожал плечами, – мы и так уже поняли, что они дружили. Естественно, они бы не смогли сказать ничего плохого о Софье, тем более, если не были свидетелями произошедшего.

– Да, но это не все, – Паша покачал головой, – в городском архиве, как оказалось, есть фонд Розанова. Документов там много, но почти все они относятся к его врачебной или научной деятельности – он, как вы помните, изучал Степной край. Приятель мой говорит, что там горы статей, заметок, каких-то словарей, фотокарточек и всего прочего. Судя по всему, этим пластом информации я и займусь по возвращении в город. Вот он еще пишет, что в фонде найдено какое-то странное прошение Розанова, датируемое февралем 1918 года, когда у власти в городе были большевики – он пишет в городскую тюрьму с просьбой освободить какого-то военнопленного славянина из Германии. Жаль, товарищ мой имени не написал, да впрочем, в этой истории оно нам, наверное, ничего и не даст. В общем-то, ничего особенно нового и нет, кроме того, что друзья Софьи горой стояли за нее, хотя и это уже дает какую-то надежду. Завтра надо идти к той бабуле, которая сестра Татьяны Ивановны. Может, у нее будет, что нам рассказать…

– Ты сказал, что Розанова и Маргариту допрашивали, – вдруг прервал его разговорившийся в этот вечер Дима, – а прислугу? Тех двух девушек, которые…прабабушки или бабушки этой Татьяны Ивановны? Ведь ты в их комнате нашел альбом. Значит, они что-то знали или что-то пытались спрятать… Или могли все видеть?

Ира осторожно ткнула меня в бок, я повернулась, мы встретились взглядами, она едва заметно кивнула на Диму – мол, дело говорит.

– Да, ты прав, я тоже об этом думал. В тарском архиве я специально искал документы по делу гибели этой Екатерины, еще в прошлом году туда ездил, но раскопать успел не всё. Из прошлогоднего массива материалов, в основном, полицейские донесения, какие-то показания местных жителей, которые никакой особой ценности не представляли. В этом году я хотя бы знал, по каким фамилиям мне искать. Но вот что интересно. В архивных описях я обнаружил одно дело – протокол допроса Варвары и Татьяны Васильевых, девиц, которые работали у Кологривовых поварихой и горничной. Я вписал его в лист заказа архивных дел. На следующий день мне принесли это дело – стандартная тонкая архивная папка на хлопковых завязках, почти такая же, как и все другие. Только вот она оказалась пустой – листков с протоколом допроса там не было.

[1]В книге Дж.Р.Р. Толкина «Хоббит» Аркенстон – легендарный камень, являющийся самой большой ценностью королевства гномов Эребор.

[2]Цитата из книги Отфрида Пройслера «Крабат, или Легенды старой мельницы».

[3]Культовый американский сериал, вышедший на экраны в 1990 году. В России впервые был показан в 1993 году. Основу сюжета составляет расследование убийства старшеклассницы Лоры Палмер специальным агентом ФБР Дейлом Купером и полицией городка Твин Пикс.

[4]Книга советского филолога и фольклориста В.Я. Проппа, посвященная проблеме истоков сказки сквозь призму древней мифологии и ритуалов инициации. Обычно входит в программу изучения дисциплины «История первобытной культуры» на исторических факультетах.

Lux in tenebris

Свет во тьме (лат.)

Мне и Розанову стоило огромных усилий выпроводить из столовой всех столпившихся над Маргаритой: отца, Быстряева и даже Залесского. Помочь они ничем не могли, а вот очнувшейся Госе спокойствия бы точно не прибавили. Розанов извлек из бездонных недр своего сюртука флакончик (кажется, даже серебряный) с летучей солью. Если бы обстоятельства позволяли, я бы непременно подшутила над формой флакончика – он был сделан в виде сердца, украшенного узорами, а на крышечке сидели два голубя, серебряные клювы которых слились друг с другом в наивном поцелуе. Какой сентиментальный кошмар!

Учуяв резкий запах, Маргарита очнулась и, свирепо посмотрев на Анатолия, изрекла:

– Я ведь говорила никогда со мной так не делать!

Что ж, во всяком случае, она была вполне себе жива и могла выразить мысли в словах.

Огоньки свечей теперь снова плясали и отражались в ее черных глазах. Я впервые так близко смотрела в них – они были настолько темными, что в них невозможно было разглядеть зрачков. Я застыла, не зная, что делать, и только зачем-то крепко вцепилась в ее левое запястье, зато Розанов, на коленях у которого она лежала, не знал, куда себя деть, чтобы хоть как-то облегчить ее состояние.

– Все в порядке, я поднимусь сама, – твердо сказала она, и уже через минуту я обнаружила, что мы все сидим на канапе[1], который стоял у стены. Внезапно я ощутила, что верх его жесткой, покрытой лаком деревянной спинки давит мне на позвонки, и пришлось пересесть поближе к краю.

– Что с тобой случилось, Гося? – тихо спросил Розанов, осторожно поглаживая ее бледную ладонь. С полминуты Маргарита, не отвечая, слегка прищурившись, смотрела невидящим взглядом в сторону горящих свечей, и ее красивые большие глаза, блестящие, как две черные смородины, постепенно наполнялись слезами. Мне стало ясно, что она не может говорить и не двигается, потому что не хочет, чтобы эти слезы начали катиться по щекам – но можно ли всегда держать внутри неизбывную боль, свидетелями которой мы все стали несколько минут назад?

– Я сейчас все расскажу вам двоим. Впрочем, нет… Софья, милая, – она моргнула, маленькая слезинка скользнула через ресницы и все же предательски покатилась вниз, – позови Михаила Федоровича. Он имеет право знать. К тому же, у меня к нему есть огромная просьба.

Я молча кивнула и направилась звать Залесского, подумав о том, что батюшку с вездесущим Быстряевым надо как-нибудь занять чем-то иным. Впрочем, за дверьми столовой я была схвачена Варварой, которая быстро заговорила:

– Батюшка ваш с Сергей Петровичем отбыли в управу и тюремный замок. Быстряев разошелся не на шутку из-за ссыльной панночки, сказал, что желает всех поляков зарестовать. Слыханное ли дело – только вот ведь говорил, что полячки – колдовки.

– А Михаил Федорович где же? – спросила я, наблюдая, как Варя расплывается в несвойственной ей глуповатой блаженной улыбке. А ведь она была куда серьезнее своей младшей сестры Татьяны!

– Они, будьте покойны, здесь, – пролепетала она, – Софья Николаевна, как уж они хороши!

– Хороши-то,