Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Они в гостиной, я им внуковского лянсину заварила и сахару принесла, хоть они и просить не изволили, а все же…

Кое-как сумев унять разволновавшуюся от присутствия в доме Ангела Варвару, я направилась в гостиную.

Он был там – сидел в кресле, держа в руке чашку с чаем, беспокойно глядя чистыми голубыми глазами в темные окна, за которыми валил снег, и уже целый месяц была зима. На деле она должна была наступить через три часа – было девять пополудни – конец Андреева дня, накануне которого гадали на женихов и слушали воду. Может ли он быть правдой, снова подумала я, не окажется ли видением первой зимней ночи? Не обратится ли в сказочного духа, который ускользнет в лес, позвав меня за собой?

И хотя я старалась ступать как можно тише, чтобы хоть минуту полюбоваться им, он услышал мои шаги и, обернувшись, сразу же поднялся, поставив чашку на столик.

– Софья Николаевна… Как Маргарита Яковлевна?

– Жива и здравствует, но очень просит, чтобы вы пошли со мной к ней. Очевидно, у нее есть для нас какая-то тяжелая и печальная история.

– Иначе не может быть, – он наклонился над столом и взял что-то в руки – я увидела, что это все та же фотокарточка, которую он показал Маргарите. Михаил протянул ее мне.

С карточки на меня смотрели двое, и одного я, конечно же, сразу узнала – это был сам Залесский, в его глазах на фотографии было чуть меньше серьезности и задумчивости, на губах играла легкая улыбка, свойственная юности. Должно быть, во время фотографирования ему было не больше восемнадцати-девятнадцати лет. Справа от него сидел молодой человек, и при первом взгляде могло показаться, что они братья – так были похожи их античные мраморные лица с большими светлыми глазами. Оба были одеты в форму Пажеского корпуса[2], на груди с левой стороны у них красовались белые эмалевые мальтийские кресты, а на руках – одинаковые кольца. Я метнула короткий взгляд на ладонь Залесского и, приглядевшись, заметила на его левой руке то же кольцо, что и на карточке. Таких колец я раньше не видела, но догадалась, что оно тоже пажеское – стальное, но с идущими по краям золотыми ободками, в середине кольца светлел все тот же белый мальтийский крест, так напоминавший о государе Павле Петровиче. Еще я разглядела слова «mon Dieu»[3].

– На нем написано «Mon Dieu, mon Roi, ma Dame»[4], – тихо сказал Михаил. Я подняла глаза – конечно, он заметил, как я изучала кольцо.

– Нам нужно идти к Маргарите, но пока мы не отправились к ней, я вам скажу. Помните, я рассказывал вам о моем друге, который погиб во время восстания? О том, как какие-то знатные поляки похоронили его в своей каплице? На этой карточке мы с ним после выпуска из корпуса. Его звали Николай, и мы дружили с самого детства. Но его не стало, и почти целый год я не знал, что именно с ним случилось.

– Маргарита знает его, – сказала я.

– Очевидно, да, – коротко ответил он.

– Так пойдемте в столовую, – я вдруг, сама не понимая, что делаю, протянула ему руку, и он, придвинувшись ко мне, сжал мою ладонь, а потом слегка наклонился и поцеловал.

***

Мы нашли Маргариту и Анатолия все в том же состоянии, в котором я оставила их вместе. В совершенном молчании они сидели бок о бок на канапе, слегка прислонившись друг к другу, и Розанов осторожно и успокаивающе поглаживал Маргаритину бледную, без кровинки, ладонь. Она, держа спину невероятно ровно и прямо, все так же глядела на огоньки горящих на столе свечей, и в тот момент мне показалось, будто она старается задавить все те чувства, что заполнили ее душу и сердце. Каждую секунду ее лицо менялось: вот она была маленькой черноглазой птичкой, которой страшно от того, что сгорел лес, где она жила, а через несколько мгновений она уже была ледяной королевой – гордой и почти бесчувственной. Я подумала о том, что, если так пойдет дело дальше, в будущем вторая все же сменит первую, закроет ее от всего мира и, наверное, больше никогда не даст ей вылететь из холодной клетки.

– Пожалуй, я правильно понимаю, что вы хотите знать о том, что случилось с вашим другом? – сказала Маргарита. Голос ее при этом дрожал. Михаил Федорович кивнул, и мы с ним опустились на стулья, обитые горчичного цвета бархатом.

– Что же, позвольте мне рассказать все без утайки так, как это видела я. Кроме моих родителей и моего близкого друга и соседа Яна, который все так же живет в Польше, никто не знает о том, что произошло в феврале этого года.

Наш фольварк, мой дом, называется Хабер. Это означает «василек». Рядом с ним много этих цветов – целое поле. Это красивое белое строение, высокое и старое. Мой дядя Валериан Мацевич, как все вы уже знаете, был повстанцем. Этот страшный огонь, сжигающий всё на своем пути, добрался и до его сердца, и он действительно верил в то, что делает. Я уже говорила, что с началом восстания дядя с отцом поссорились, но убедить Валериана в чем-то не представлялось возможным; он ушел в леса, и больше мы его не видели, и даже не знаем, что он делал все оставшееся время до своей гибели. Были ли его последние месяцы прожиты честно, не сделался ли он убийцей? Одно я знаю: он ушел от мирной жизни, хотя мой отец уговаривал его остаться. У дяди была невеста – Изабелла Конопицкая. Я хорошо помню ее – красавица с пепельными волосами и голубыми глазами. Ян написал мне не так давно – она сошла с ума, когда узнала, что Валериана больше нет. Так он погнался, как он считал, за свободой, но не получил ничего, кроме смерти и горя. Но сейчас не о том. В конце прошлого года, через несколько недель после того, как дядя Валериан ушел из дома, к нам приехал отряд. Тогда проверяли многих, едва ли не всех, да вы и сами это знаете. Всем было известно о том, каков Валериан Мацевич, и вполне естественно, что в том доме, где он жил, можно было узнать о нем хоть что-то. Я не знаю, о чем они говорили с отцом, но остановились они у нас на неделю – должно быть, им нужен был отдых.