Предел терпения - Челси Бикер

Мы оторвались друг от друга, и я посмотрела на него.

– Чувствую себя как под кайфом.

Конечно, я была под кайфом! Блаженный окситоцин, который иссяк, когда я отняла сына от груди, теперь снова наполнил тело.

Мясник положил ладонь мне на сердце.

Дорогая родительница, до нашей встречи с Мясником я боялась балконов и высоты, но потом перестала.

– Ты спас меня, – сказала я.

– Я так злился на тебя после твоего ухода, что решил переделать себя. Создать лучшую версию.

– Вот и славно.

– А в кого превратилась ты?

– В подавленную, контролирующую каждую мелочь, неспособную отдохнуть женщину. Ну, в последнее время.

– Пробовала «Сантеанин»? – спросил он, мгновенно перевоплощаясь во владельца кооперативного продуктового магазина.

– Детские забавы, – отмахнулась я.

Он рассмеялся.

– У тебя двое детей. Я всегда знал, что ты будешь невероятной матерью.

– Ты не хотел детей.

– Я бы передумал. То есть уже передумал.

– Не надо, – попросила я. Слишком больно было слышать.

Мы оба помолчали.

Я гадала, когда же он скажет то, ради чего позвал меня, но не хотела переходить к этому. Хотела просто остаться здесь, уткнувшись ему в шею. Мое тело снова принадлежало ему. Наверное, ты считаешь, будто знаешь, что произойдет дальше, каким постыдным будет секс на парковке выставочного центра, какое разочарование я испытаю, но, пожалуйста, представь мои чувства прямо сейчас. Когда один плюс один равняется больше чем двум. Люблю ли я Мясника, а не мужа, – так вопрос не стоял. Как выяснилось, я любила их обоих, и эта любовь, ее широта, на мгновение подарила мне легкость, надежду, что я не потеряю всё к концу лета. Неужели такой огромной любви недостаточно для решения проблемы?

– Зачем мы здесь? – спросила я. – Что тебе нужно вернуть?

Он взял меня за руки, а затем втянул свою энергию обратно в себя. Посмотрел в окно. Перемена была кардинальной. Мы сели прямо. Горячая плотская жажда сменилась осторожностью и холодком.

– Что? – повторила я. – О чем ты говорил?

– Кей-лав, – сказал он, – милая.

Гнев овладел мной.

– Хватит, довольно. Ты встречался с той женщиной-адвокатом, навещал мою маму? Расскажи мне. Расскажи, что ты сделал. – Я вечно злилась на него. За дурацкий оптимизм, за желание помочь, когда никто не просит. За то, что он видел меня такой ущербной, какой я тогда действительно была.

Мясник потер глаза, нос.

– Нет-нет, – заверил он, – ничего подобного. Я бы никогда такого не сделал.

– Иначе меня бы не нашли. Только ты знал правду обо мне. Велвет и девочкам я ничего не говорила. Значит, кроме тебя некому.

– Я бы не поступил так с тобой, и ты это знаешь.

Лучше бы он солгал. Тогда появился бы хоть какой-то смысл. Но он не лгал. Лгуньей из нас двоих была я.

– Просто кошмар.

– Слушай, я думал, что смогу отпустить или забыть тебя, но последние несколько лет воспоминания преследовали меня неотступно, – сказал он. – Я ходил на терапию, даже нанял гуру и осознал, что застрял в странном подвешенном состоянии ожидания неизвестно чего, потому что остался один на один с этим ужасом. Я знал, что единственный способ упокоить мой страх – поговорить с тобой. Но мне не удавалось тебя найти. И не удалось. Ты словно испарилась в воздухе. Я даже прошел процедуру обрыва энергетической связи на семинаре в Таосе.

– И как, помогло?

– Скорее, создало новые привязки, – скривился он. – Я думал, может, объяснение между нами произойдет в другой жизни, но потом ты нашла меня и стало ясно как день, что все же нет, в этой, и для нас обоих пришло время. Прямо сейчас.

– Так о каком ужасе ты говоришь? Какой страх тебе нужно упокоить? Или тебе требуется мое благословение, чтобы устроить марш в поддержку моей матери у дверей здания суда или еще что?

Он несколько раз вдохнул через нос и выдохнул через рот. Сложил ладони вместе.

– Я говорю о той ночи, когда умер твой отец.

– Тебе вечно хотелось поговорить об этом, выудить из меня хоть какие-то подробности. Может, для людей, которые не проходили через такое дерьмо, это балаганчик с развлечениями, но для меня, поверь, все иначе.

– Я думал, что мы будем вместе навсегда. Хотел знать тебя целиком. И, честно говоря, считал, что история вашей семьи так и будет стоять между нами, если мы не разберемся с ней в лоб. Несмотря на молодость, я понимал, что прошлое волочится за тобой, как тень.

– Разбираться пришлось бы слишком со многим. Вот чего ты не понимал.

– А теперь?

Машина вдруг показалась слишком тесной, слишком жаркой. Я почувствовала, как батончик «Будь здоров», который я съела утром, подкатывает к горлу. Напоминание о старом, времен Сан-Франциско, стремлении к смерти пронзило тело: притягательная фантазия, верный путь навсегда избавиться от проблем, неизменно доступный выход, сулящий успокоение. Но я уже не могу к нему прибегнуть: дети лишили меня этого варианта. У меня есть дочь, и у нее завтра день рождения.

– Не знаю. Кажется, жизнь намекает, что выбора у меня нет.

– Я часто гадал, думаешь ли ты о том, что сказала мне тогда.

– В том-то и дело: я не помню, что говорила. То есть помню в общих чертах, смутно, обрывками. Всякий раз, когда я давала слабину и откровенничала об отце, я была очень пьяна. Могу только представить, чего я там наговорила. Но я дико скучала по родителям, хоть и стыдилась этого.

Мясник потянулся к моей руке и взял ее, наш пульс синхронизировался.

– Ты говорила, что твоя мама столкнула отца, – начал он, – вот и всё. Она его столкнула, а ты убежала. И тебя мучило, что ты бросила мать.

– Я каждый день живу с чувством вины из-за того, что бросила ее. Поверь, тебе не понять, насколько меня терзало мое бегство. Худшего греха не придумаешь. Но у меня не было выбора.

– И вот на этом мы каждый раз спотыкались. Почему ты считаешь, что у тебя не было выбора?

Я видела тебя, дорогая родительница, твою спину, когда ты бежала от меня в лифт. Тогда я на мгновение замерла в дверях, не в силах последовать за тобой. А потом спустилась на один этаж, к Кристине, в единственное на свете безопасное место.

– Ты считал, что я должна была пойти вместе с мамой до конца, но ты не понимал динамику наших отношений. А я знала: даже если исключить моего отца из общей