Марионетка - Николай Владимирович Андреев

Борецкий и Малявин вскочили на ноги.

– Как?! – воскликнул Борецкий. – Как такое могло произойти?

Кравчук виновато развел руками, дескать, сам не пойму.

– Один, видать, чего-то недосмотрел, другой где-то недоглядел, третий просто покурить вышел. В результате Мартынов оказался во дворе следственного изолятора без должной охраны. А там как раз фургон ГАЗ–66 стоял. Он шофера из кабины выкинул – два ребра ему сломал, сел за руль и протаранил ворота предупредительного заграждения. Доехал до основного заграждения, взобрался на крышу фургона и перемахнул через забор… В общем, будем во всем досконально разбираться.

– Как автомобиль оказался во дворе СИЗО?

– Так он это… продукты привез. Задержанным надо ж чем-то питаться, верно? А тут такое дело – один недосмотрел, другой неизвестно чем занимался. Одним словом, хватит! Пора наказывать по всей строгости! Так больше нельзя! А вам, Василий Сергеевич, – ткнув в Романова пальцем, почти без паузы добавил Кравчук, – следует недельки на две – на три куда-нибудь срочно уехать, подлечиться.

Романов спросил: зачем?

– То есть как – зачем… Демиурга мы взяли после вашего вмешательства, абсолютно, кстати говоря, ненужного. И как он теперь поведет себя, лично я предугадать не берусь.

Малявин тут же возразил генералу. Сказал, что он, как бывший начальник Мартынова, хорошо знает своего подчиненного и потому может смело утверждать: Мартынов хоть и сошел с ума, гад, но не настолько, чтобы после побега продолжать оставаться в городе.

Кравчук не стал спорить. Пожал плечами, дескать, я вас предупредил, а уж вы там сами решайте, как быть, и, о чем-то задумавшись, принялся постукивать ногтем по краю рюмки.

Борецкому, глядя на генерала, тоже стало скучно. Он отвернулся в сторону окна, где минутой ранее зажглись уличные фонари, и подумал о том, что делать им здесь, кажется, действительно нечего – подарки вручены, нужные слова сказаны, горилка и та выпита до дна.

Поправив пиджак, он протянул Романову руку и еще раз пожелал скорейшего выздоровления.

– А мы, Василий Сергеевич, с вашего позволения, пожалуй, пойдем… Поздно уже, да и вам следует отдохнуть.

– Да, – вставая с кресла, поддакнул Кравчук. – Ложитесь-ка, батенька, спать. Завтра, как проснетесь, уезжайте. Не зря в таких случаях говорят: береженого Бог бережет!

Романов возражать не стал. Он крепко пожал гостям руки и пообещал спрятаться так, что его не то что Демиург – да что там Демиург! – родная жена, не получившая за прошлый месяц положенных алиментов, фиг найдет.

Борецкий улыбнулся. Погрозил ему пальцем и первым вышел за порог.

В этот же вечер Романову позвонил Павел Валерьевич Басинский – обозреватель «Литературной газеты». Похвалив за работу над альбомом Харякина «Убейте прохожего!», он выказал желание встретиться с ним, обсудить кое-какие совместные проекты тет-а-тет.

– Готов взять командировку и приехать в любое удобное для вас время.

Романов подумал, что удобнее всего было встретиться прямо сейчас, когда гости ушли, а водка и настроение поговорить с хорошим человеком остались. Но тут вспомнил, что путь из Москвы неблизкий, особенно если этот путь – железнодорожный, и, решив не торопить человека, назначил встречу в ближайшую среду на двенадцать часов дня.

19 марта

Из сообщения РИА «Новости»:

«В субботу в здании областной администрации состоится инаугурация губернатора области Евгения Борецкого. На инаугурацию приглашены полномочный представитель Президента РФ в федеральном округе, представители президентской администрации, члены Совета Федерации и Госдумы Федерального собрания РФ, депутаты Законодательного собрания области, главы муниципальных образований, представители деловых кругов, деятели науки и культуры».

В среду, девятнадцатого марта, среди ночи к Романову приехал родной дядя – Виктор Романов.

Скинув на пол тяжелый тулуп, он сразу потащил племянника на кухню. Выложил на стол из баула гостинцы: черную икру в трехлитровой банке, тушку красной рыбы, питьевой спирт в бутылке – и потребовал стаканы. Выпив сам, заставил выпить племянника.

Спросил, как жизнь.

Романов почесал повязку под рубашкой. Сказал: хорошо, только спать очень хочется.

– Как жена с ребенком? У тебя ведь, кажется, пацан? А где они, кстати говоря, почему не встречают?

Вместо ответа Романов посетовал на то, что давно его, дяди Вити, не было в городе.

Дядя Витя согласился: давно.

– А ты, я так понимаю, развелся, дурак? Да? Ну давай рассказывай.

Василий Романов пожал плечами, дескать, о чем тут рассказывать?

– О том, что однажды утром жена проснулась, посмотрела на меня и увидела, что спит не с тем, за кого выходила замуж?.. Так не с этого надо начинать.

– А ты начни с чего надо.

Романов взял протянутый дядей Витей стакан со спиртом и начал рассказ с того, что в самом начале перестройки открыл с друзьями первое в городе кооперативное кафе. Что, разбогатев, возомнил себя чуть ли не равным Богу и женился, как ему казалось, на богине.

– А москвичи-дьяволы в это время уже перекупили конкурирующую со мной фирму и вложили в нее первый, и далеко не последний, миллион.

Романов рассказывал долго. Запивая спиртом неприятные моменты, из которых, как сам считал, была соткана его жизнь, он вместе с дядей заново год за годом переживал ее. Вспоминал поражения и неудачи, подстерегающие его всякий раз, когда он ставил перед собой высокие цели, и не переставал удивляться тому, что всё, о чем рассказывал, происходило не с тысячью таких горемык, как он, а с ним одним.

– Неужели всё это было только со мной? А, дядь Вить? Самому не верится.

В ответ дядя Витя, едва не опрокинув лбом тарелку с огурцами, уронил голову на стол.

Василий Романов обиженно надул губы. Посмотрел в сторону окна, откуда сквозь тонкую зеленую занавеску пробивалось яркое солнце, и перевел взгляд на часы, стрелки которых сомкнулись на цифре двенадцать. Разочарованно вздохнув, взял в руки бутылку и выплеснул остатки спирта себе в стакан.

Перед тем как выпить, вспомнил о дяде. Подумал: вот дядя Витя проснется и обязательно попросит у него, племянничка, опохмелиться.

«И что я ему, спрашивается, дам?»

Опустив голову, Романов внимательно осмотрел бутылки под столом. Не найдя ни одной не пустой, ужаснулся оттого, что он – сорокатрехлетний мужчина – дожил до седин, а ничего, кроме переполнявшей его душу любви и нежности к родным людям, нажить не сумел.

Решив, что такому не бывать, что он вывернется наизнанку, но даст дяде всё, что положено дорогому гостю, снял с дверной ручки полиэтиленовый пакет с фотографиями Пугачевой на одной стороне и Киркорова на другой, оделся и