Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

Взглянув на мистера Армитеджа, я вдруг подумал, что было бы неплохо, если бы он узнал, где я только что побывал. Не знаю, откуда родилась такая мысль. Наглость сегодня уже сослужила мне службу. Намерение применить наглость в отношении Джозефа Армитеджа было наглостью исключительной, то есть такой, о которой можно было пожалеть.

– Надеюсь, вам не пришлось ждать меня слишком долго, сэр? Путь от «Импириан» не близкий.

– Как? Вы побывали в «Импириан»? – удивился мистер Джозеф и даже, как мне показалось, расстроился от этой новости. Все-таки не зря я так неосмотрительно проболтался. – И что вам там про него порассказали?

Я почувствовал себя точь-в-точь как в ситуации с Фаринтош, когда после случайного попадания увидел настороженность Перси, но не знал, как развить успех. По счастью, уже другой Армитедж сам вызволил меня из тупика. Правда, не без ущерба для себя. Он сжался и очень быстро то ли выцвел, то ли увял. Постарел на глазах – так это принято называть. Что-то подобное мне уже случалось наблюдать. Особенно это заметно у таких вот цветущих и преуспевающих людей. Мистеру Джозефу пришлось вспомнить что-то очень тяжелое и горькое, и это воспоминание причинило муку, с которой этот исполненный воли человек не мог сладить.

– Впрочем, я и так догадываюсь. Ничего хорошего, не так ли? – заметил он, с печальной усмешкой взглянув на меня.

Я помалкивал, мало что понимая, что более всего годилось для образа все знающего и понимающего, но тактично помалкивающего собеседника.

– Кто ж ему виноват! – продолжил мистер Джозеф, словно разговаривая сам с собой. – Везде он проваливался. Везде! С треском! Где бы ни пробовал себя. Всем должен, нигде не сдержал слова. Но такого позора как… Хорошо еще, что не отдали под суд! Я лично вмешался. Уговаривал их, представляете! В моем-то положении!

– Вы пытались уладить конфликт с «Импириан»?

– А о чем я по-вашему толкую!

– Ваш сын…

– Мой младший сын, инспектор! По счастью, у меня есть и другой. Нормальный. С головой. Его бы не изгнали, как Перси. Уверен, если бы Генри захотел у них работать, то к этому времени уже возглавлял бы один из их филиалов. Но он ведет наш бизнес к новым вершинам.

Мне срочно понадобилось подышать воздухом. Такой потребности в равной степени способствуют как ухудшившееся состояние, так и улучшившееся настроение. Я вышел на набережную Виктории и спустился к воде, предвкушая завтрашний день.

Теперь-то можно взяться за «Импириан» по-настоящему! На душе у меня было легко. Возможно, потому, что я не могу позволить себе размышлять о чужом горе долго, особенно, когда забрезжил собственный успех. Джозефу Армитеджу то ли не повезло с сыном, то ли повезло, что его потомство не ограничилось паршивой овцой. Но он справится, как и положено сильному человеку. Тем более, с помощью Генри, его гордости. У каждого свои «новые вершины». Мои, возможно, состоят в том, чтобы лишить Джозефа Армитеджа надежд на спасение Персиваля. Физическое. Потому что о спасении его души, кажется, никто уже не мечтал.

Глава двадцатая. Еще одна давняя история

Из дневника доктора Уотсона

13 апреля 1892

– Ого! Любопытно.

Эти слова Холмс произнес сразу, как только взглянул на конверт, поданный миссис Хадсон. Произнес сегодня, примерно через час после полудня. Я как раз собирался продолжить рассказ о событиях четырехлетней давности, но после такой многообещающей реакции мне тоже стало любопытно, и я решил, что дневник подождет. Дневник, как может убедиться мой читатель, читающий эти строки, ждать не стал, только вместо повествования о достаточно далеком прошлом, прерванном на визите к нам Персиваля Армитеджа, пришлось срочно заняться описанием событий нынешних, потому что настоящее, как я и опасался, не желает оставлять нас в покое. Предчувствие на сей счет я ощутил еще тогда, когда Холмс, вскрыв конверт, извлек письмо и принялся читать.

– Что за черт! – чертыхнулся он, нахмурившись. Скулы заходили желваками так, что зажатая в зубах трубка своим концом едва не ударила его в лоб. – Что еще за…

Холмс и на этот раз не снизошел до разъяснений, а просто передал письмо мне. Я взялся читать и довольно быстро (после первых трех слов) убедился, что стиль письма весьма сумбурен, а кроме того крайне агрессивен. Причем второе было настолько явным, что его осознанию не помешало первое. С самых первых строк текст выглядел так, будто мне достался уже второй или третий лист, а начало положить в конверт забыли. Главная мысль послания была уже, что называется, в самом разгаре. Автор, похоже, ухитрился завести себя еще на том этапе, когда очинял перо и наполнял чернильницу. Он не только обошелся без приветствий и выражений надежд на то, что у Холмса все в порядке, то есть всего такого, что принято писать хотя бы из вежливости, но и суть дела взялся преподносить где-то сразу посредине или задом наперед.

– Там точно больше ничего нет?

Я обратился взглядом вниз, где стояла подпись. Если из письма неясно, что именно вывело Холмса из себя, и чем именно Холмс когда-то вывел из себя его автора, узнаю хотя бы, кто именно то ли во всем этом повинен, то ли от всего этого пострадал.

Я прочел подпись и остолбенел. Летиция Фаринтош! Все еще не веря до конца увиденному, я поднял глаза на Холмса.

– Это та самая миссис Фаринтош, которая..?

– Она самая.

– Она еще посоветовала вас Армитеджу!

– Хоть я и дал вам понять, что не нуждаюсь в подобных напоминаниях, в любом случае, благодарю вас.

– Но она же примерно так же неумеренно рассыпалась в благодарностях, разве нет? – удивился я. – Насколько я помню, было еще какое-то письмо с извинениями и чеком. Вы мне его тогда часто показывали.

– Послушайте, если вы собираетесь рассказать мне обо всем, что я вам показывал…

– Оно пришло как раз незадолго до того…

– Ватсон, вы прочитали до конца?

– То письмо?

– Это письмо!

– Еще нет. Но уже ничего не понятно. Буквально все.

– Окажите любезность, дочитайте.

Мне ничего не оставалось, кроме как переждать всплеск раздражения Холмса за предложенным им занятием. Спустя некоторое время, я начал понимать, что миссис Фаринтош прочла «Пеструю ленту» и осталась под довольно тягостным впечатлением, о чем спешила уведомить Холмса. Да, что там! Пришла в самую настоящую ярость, похлеще Мартина Ройлотта. Почему-то упоминание ее имени в рассказе, самое поверхностное, да и то в устах Элен Стоунер, вызвало ее категорическое неприятие. Ниже не очень внятно приводилось объяснение эмоциям, захватившим миссис Фаринтош, насколько можно было судить из Лондона, с головой. «Как вы могли после всего, что случилось, указать на меня, как на того, кто посоветует кому-нибудь обратиться к вам за помощью?!?!?! Вам, как никому, должно быть ясно, что после всего, что случилось, я никогда никому ни за что не посоветовала бы обратиться к вам не то что за помощью, но даже за самым пустяшным советом! Мало того, что вы потребовали от меня расплатиться за ваше же мягко говоря странное представление! Боже, как я бежала в тот вечер! Никогда в жизни я так не бегала, и никогда в жизни не подбирала полисменов на дороге! Так вот, вы еще и лишили меня того, что оценить невозможно! Я так ждала встречи с этим сеньором! По-моему это был итальянец, но не важно, уж точно он был великий, не чета вам! Величайший артист нашего времени! Гений одним словом! Но все пропало навеки, мечта всей моей жизни и прочее, чего вам никогда не понять! Пропало, благодаря ужасному балагану, который вы устроили! Да, балаган и никак иначе! И это еще мягко сказано! Никакой театр не согласится на подобную постановку! Да что театр, даже зверинец…» И так далее.

Когда я в четвертый раз прочел про «после всего, что случилось», я и сам вдруг ощутил непреодолимое