Большая махинация - Балдуин Гроллер

Доктор Вайнлих нажал кнопку электрического звонка и через вошедшего караульного велел вызвать обер-комиссара доктора Скрински. Тот явился немедленно, вежливо поклонился и удивленно взглянул на Дагоберта. Вайнлих сделал вид, что не заметил этого взгляда.

Скрински устроился за соседним письменным столом и приказал караульному доставить арестованного. Через несколько минут тот был приведен под конвоем. Это оказался высокий, атлетически сложенный молодой человек, хорошо одетый, хотя и явно несколько помятый после ночи, проведенной в полицейском участке. Его добродушное, полное, гладко выбритое, здорового цвета лицо не было похоже на физиономию закоренелого преступника. Светлый ежик волос казался беззащитно шелковистым. Впрочем, ухоженные руки были весьма внушительных размеров, к тому же держал он их в характерной для тяжелоатлетов манере, словно не зная, куда деть.

При входе он вежливо поклонился.

– Подойдите ближе! – гаркнул Скрински вместо приветствия.

Арестованный сделал несколько шагов вперед и вопросительно посмотрел на него. Когда тот не отреагировал, молодой человек заметил:

– Кажется, вы хотели еще что-то добавить, господин обер-комиссар?

– Что, по-вашему, я еще должен добавить?

– Например: «Прошу садиться!» Я считаю себя вправе требовать обращения, принятого в приличном обществе, и никак не могу понять, почему я должен стоять, в то время как все сидят.

Скрински хотел что-то резко ответить, но Вайнлих опередил его, пододвинув молодому человеку стул. Тот вежливо поблагодарил, а затем обратился непосредственно к Вайнлиху:

– Простите, господин… Вы ведь, кажется, тоже обер-комиссар?.. Очень приятно! Не могли бы вы взять допрос на себя? Мне кажется, мы гораздо легче бы нашли общий язык. После вчерашнего дебюта у меня не складываются отношения с вашим коллегой.

Вайнлих кратко объяснил молодому человеку, почему эту просьбу невозможно удовлетворить, и добавил, что тому нечего опасаться несправедливости. Видно было, что Скрински эти реверансы изрядно нервируют. Именно поэтому он решил с места в карьер приступить к допросу.

– Я хотел бы знать, – начал он, – намерены ли вы и сегодня придерживаться контрпродуктивной тактики отказа от ответов?

– Я и сегодня намерен сообщать лишь то, что считаю уместным, и молчать о том, о чем не желаю говорить.

– Хорошо. В ваших признаниях, как вы сейчас убедитесь, мы уже не нуждаемся. Итак, назовите ваши анкетные данные.

– Не назову.

– Как угодно! Я сам вам их зачитаю, чтобы вы убедились, что полиция неплохо осведомлена, с кем имеет дело: вас зовут Каетан Маухардт, вы родились в Обертруме в Зальцбургской земле, в семье практикующего врача Георга Маухардта. Вам двадцать четыре года, последние три из которых вы проживаете в Вене. Временно зарегистрированы по адресу: Бурггассе, дом сорок восемь. Снимаете комнату у вдовы Терезии Файхтингер, которой платите тридцать шесть крон в месяц за жилье и питание. Вы якобы являетесь студентом философского факультета…

– Я действительно являюсь студентом университета. Если слово «якобы» подразумевает сомнение в этом факте, то я самым решительным образом протестую!

– Мне представляется, что статус учащегося университета едва ли совместим с такой позорной деятельностью, как воровство…

– Чушь!

– Абсолютно несовместим! Что дает основания усомниться в том, что вы являетесь студентом философского факультета.

– Может, лучше усомниться в самом факте кражи!

– Вы упускаете главное: вас поймали с поличным!

– Вам следует быть осторожнее в выражениях, господин обер-комиссар!

– Лучше вам самому быть осторожнее, Маухардт! Ваше положение может улучшить только…

– Господин Маухардт, если позволите!

– …только чистосердечное признание. Вам не к лицу задирать нос. Уличенный вор…

Маухардт резко встал и обратился к доктору Вайнлиху:

– Если со мной будут разговаривать в подобном тоне, я вообще отказываюсь от дачи показаний. И требую стенографиста, который дословно записывал бы все происходящее. Ведь в итоге все закончится тем, что я дам этому господину пощечину, поэтому хочу иметь письменные доказательства смягчающих обстоятельств.

Доктору Вайнлиху лишь оставалось призвать всех к сдержанности, впрочем, просьбе задержанного он уступил. Обер-комиссар и сам уже подумывал об этом и потому незамедлительно распорядился прислать самого надежного стенографиста. Далее он заявил, что будет лично присутствовать при допросе, чтобы засвидетельствовать достоверность протокола.

Когда все снова расселись, Скрински продолжил допрос обвиняемого:

– Может, вы все же желаете дать свои объяснения по существу дела?

– Нет.

– Полагаю, вам было бы выгоднее говорить. Молчание или отрицание уже ничего не изменят. Собранные доказательства исключают любые сомнения. Но, возможно, вы могли бы что-то прояснить или привести доводы в свое оправдание.

– Мне нечего добавить.

– Как угодно! Тогда мы изложим обстоятельства дела и представим неопровержимые доказательства вашей вины. Возможно, тогда вы спуститесь с того высокого трона, на который взобрались!

Он обратился к стоящему возле Маухардта караульному:

– Прошу ввести свидетельницу!

В кабинет вошла высокая седая дама в черном. Дагоберт заглянул в листок, лежащий рядом с ним на столе: «Этель Грант, родилась в Уилинге (Западная Вирджиния, США), 62 года, католичка, незамужняя; с 18 лет служила экономкой в доме Уильяма Армстронга, ныне посла в Вене, проживающего по адресу: XVIII район, Хайцингергассе, 204».

– Прошу садиться, мисс Грант, – проговорил Скрински. – Расскажите все, что вам известно о происшествии. Напоминаю, что вам необходимо говорить только правду и сообщать лишь о том, что вы видели лично.

Свидетельница кивнула и заговорила с сильным акцентом, но совершенно четко и понятно:

– Мистер и миссис Армстронг уехали вчера скорым поездом в свою летнюю резиденцию в Гмунден[105]. Дом они покинули около двух часов. Когда миссис Армстронг прощалась со мной в своих личных покоях, там царил некоторый беспорядок. Она попросила меня в первую очередь прибрать на туалетном столике, где с вечера остались ее драгоценности. Накануне был прием у немецкого посла. Господа вернулись за полночь, и миссис Армстронг встала поздно. Утром ее отвлекли последние приготовления к отъезду, вот украшения и остались неубранными. Выходя, чтобы проводить миссис Армстронг к экипажу, я мельком взглянула на драгоценности. Их было восемь, самое крупное и ценное – бриллиантовое ожерелье.

– Вы твердо уверены, что оно тогда еще находилось там?

– Совершенно уверена. Готова поклясться. Это самая заметная вещь, на нее невозможно не обратить внимания.

– Можете назвать стоимость ожерелья?

– Мне известно, что мистер Армстронг заплатил за него двенадцать тысяч долларов.

– Хорошо. Продолжайте.

– Когда господа уехали, я вернулась в комнату. Прошло не более пяти минут. Я сразу обнаружила, что ожерелье пропало. Я была потрясена – что скажет хозяйка!

– Что вы сделали дальше?

– Несколько минут я как безумная искала ожерелье: в комнате, на лестнице, в холле. Думала, может, оно зацепилось за платье или багаж. Когда поиски ни к чему не привели, я взяла себя в руки и поступила так, как вам уже известно, господин обер-комиссар.

– Продолжайте, мисс Грант, пусть и господин Маухардт тоже услышит. Может, тогда он