Осколок рая - Ник Картер

представлял, как его тело превращается в огромную пасть с зубами размером с кирпич, которые щелкают и лязгают внутри запертого детского дома, гоняясь за кричащими детьми и растирая их, ломая им кости, превращая в кашу их мягкую плоть и раскалывая черепа своими коренными зубами мамонта, похожими на грецкие орехи.

– Что тебе нужно? – лихорадочно спросил он.

– Ты сам знаешь что, – ответила сестра Мюриэль.

И Эймос действительно знал. Голос хотел того, чего хотел всегда. Того, ради чего он привел Эймоса сюда. Самого сладкого плода Маленького Рая. Эймос начал смеяться. Сначала это было шипучее хихиканье, но вскоре оно стало хриплым, а затем и раскатистым. Этот смех был не совсем нормальным, но ведь и Маленький Рай теперь перестал быть нормальным местом.

Эймос хотел повиноваться голосу. Хотел этого намного больше, чем следовать Божьим заповедям. Создатель был старым занудой, он подавил истинную природу человека. Голос же обращался непосредственно к этой натуре и не требовал от Эймоса ничего, кроме как чтобы тот дал выход жестокости, так долго таившейся в его душе.

– Дай это мне, – обратилась к нему сестра Мюриэль или то, что говорило ее голосом. – Дай мне то, чего я хочу, и я дам то, что тебе нужно…

Поскольку Эймос был физически слаб и труслив, требовалось пойти на хитрость. Что ж, хитрость ему давалась легко. В голове уже созрел план, и все детали складывались в единое целое.

– Да. – Его голос разнесся по оскверненной часовне, где Христос бесстрастно взирал вниз со Своего креста. – Да.

3

Эбенезер встал на рассвете, вышел из столовой и направился через площадь. Мика окликнул его, но Эб даже не потрудился отреагировать.

Он остановился у сарая и взял красный ящик с инструментами. Тот стучал его по бедру, пока он шел к главным воротам. Солнце поднималось над деревьями, освещая лес. Несколько жителей общины с ввалившимися глазами стояли на страже.

– Доброе утро, ребята, – поздоровался Эб. – Открывайте, не надо дневной свет тратить попусту.

Он устал от этих говнюков-троглодитов, одержимых Библией. Пошли они все в большую слоновью задницу. Новое испытание Божье, хех. Не очень уважительная шутка, да, но он уже потерял к этим людям всякое уважение. Если ему суждено умереть, пусть будет так. Но не среди этих неблагодарных мужланов, которые затащили бы его душу в какое-нибудь деревенское чистилище, в центр всеобщего сборища доморощенных музыкантов, играющих на всем, что под руку попалось. Да уж, он предпочитал ад.

Когда придурки не послушались, Эб сам поднял щеколду и распахнул ворота. Он насвистывал мелодию кокни. Его волосы отросли и завились, в них запутались опавшие листья и кленовые «крылышки» – он был готов убить, в буквальном смысле убить, за горячий душ и бутылочку шампуня для придания блеска. Солнечный свет заливал подъездную дорогу, освещая тело Чарли Фейрвезера, лежащее на обочине. Точнее, это была половина Чарли… Бедный ублюдок.

У ворот стояли два мотоцикла: старый французский «Метисс» с двухтактным двигателем объемом 350 кубических сантиметров и более современная японская модель.

Мика догнал его. Он не злился – скорее ему просто стало интересно.

– Что ты делаешь?

– Ухожу, дружище. Отправляюсь в путь по дороге одиночества, как вы, янки, говорите.

Он открыл ящик с инструментами, который раздобыл как раз на такой случай. Достал банку масла «два в одном», смазал цепь и подвеску «Метисса», уселся верхом на сиденье и стал подпрыгивать, чтобы залить масло в амортизаторы. Минерва стояла у ворот, наблюдая за ним.

– Думаешь, у тебя получится?

– Мотоцикл более маневренный, чем ваш грузовик. Он идеально подходит для такой местности.

– Что, бросишь нас тут? – окликнула его Минерва.

– Беру творческий отпуск, миледи. Я даже представить не могу, как вам больно со мной расставаться, но обещаю: я пришлю вам открытку.

Минерва вытащила из-за пояса пистолет Эллен, взвела курок и опустила дуло к бедру. Эбенезер только улыбнулся.

– Ты даже готова стрелять мне в спину.

Минерва склонила голову набок, как бы говоря: «А что, ты во мне сомневаешься?»

Улыбка Эбенезера стала шире.

– Стреляешь ты с переменным успехом, так что я, пожалуй, рискну.

Он наклонился над мотоциклом, чтобы проверить газораспределение.

– Эй! Что ты тут, черт возьми, удумал?

Эбенезер обернулся. Ура, это был Вирджил – тупоголовый говнюк из отвратительной парочки на побегушках у преподобного.

– Эй! Он же не твой! Не смей…

Голос Вирджила пробудил в Эбенезере старые воспоминания. В детстве они с другом стояли в очереди на показ фильма «Перекрестный огонь» с Робертом Митчемом в главной роли в кинотеатре «Гренада». Они копили деньги всю неделю. Но когда подошли ко входу, продавец билетов сказал: «Вход для негров запрещен». Сказал небрежно, почти извиняющимся тоном – экзистенциальное извинение за то, что им не повезло родиться черными, за проклятье, с которым им приходилось жить. В итоге Эбенезер и его друг пробрались внутрь через пожарную дверь и уселись на пустом балконе. Но они не посмотрели даже титры – их обнаружил билетер. Он ударил Эба по уху своим толстым кулаком. «Подлые грязные дети!» – зашипел он и погнался за ними вниз по лестнице. Они выбежали через аварийную дверь, ближайшую к киноэкрану. Ослепляющий солнечный свет ударил Эбу в глаза; он обернулся и увидел, как белые люди в первом ряду отшатнулись от внезапного света. Их лица были мраморными, бледными, как сыр (примерно так выглядели перепуганные вампиры, когда Ван Хельсинг впустил солнечный свет в их гробы). Эб и его друг бросились по переулку на улицу. Билетер преследовал их пару кварталов, но из-за своего веса быстро сдался и остановился посреди улицы, бессильно потрясая кулаком.

После этого Эб сел на бордюр возле кондитерской, потирая распухшее ухо. У него возникло непреодолимое желание вернуться и отомстить тому билетеру. В его юном воображении нарисовался очень острый и длинный нож. Он представил, как сжимает руку билетера за запястье и делает глубокий надрез между перепонками его пальцев, до середины ладони. Когда кожа заживет, у него останутся такие неуклюжие, причудливые пальцы – длинные и тонкие, как лапы паука. Почти на всю ладонь… Но ножа у Эбенезера не было, а украсть его не хватило духу.

Эбенезер вспомнил тот день, потому что Вирджил был ужасно похож на этого билетера. Не настолько толстый, конечно, но он приближался к Эбу с той же козлиной воинственностью и с таким же пустым идиотизмом во взгляде. Эбенезер полез в ящик с инструментами и выбрал тяжелый гаечный ключ.

– Какого хрена, по-твоему, ты делаешь, наглый ниггер…

Эбенезер сделал бросок. Гаечный ключ перевернулся, как томагавк, и