Другие американцы - Лайла Лалами

поздно стал отцом. Всю жизнь мечтал о сыне, и когда наконец, спустя пятнадцать лет, он родился, я был удивлен, насколько реальность не совпала с ожиданиями. Это оказалось даже лучше, чем в самых смелых моих мечтах. Помню лето, когда родился Эй-Джей, как я сидел на диване, а он спал у меня на груди, свернувшись калачиком, и пускал слюни мне на рубашку. Он был счастливым, спокойным младенцем. К тому времени, когда ему исполнилось три месяца, он научился спать ночью, не просыпаясь, зубки тоже прорезались без особых проблем. Я часто вспоминаю его детство и пытаюсь найти тот момент, когда что-то пошло не так. Но у меня ничего не получается. Не было такого момента. Может, это произошло оттого, что Хелен слишком с ним нянчилась, а я не лез со своими советами. Может, все началось тогда, когда на детской площадке он замкнулся в себе и не играл с другими детьми. А возможно, это связано с тем, что много лет спустя, в старших классах, он превратился в хулигана и травил остальных. Трудно любить злобного задиру, но, видит бог, я любил его всем сердцем.

Я старался ему помочь. Но сын не слушал меня, а ему стоило бы, хоть иногда. Например, когда он решил открыть детский сад для собак, я объяснил, что сейчас неподходящее время, экономический кризис и все такое, но сын решил, что мне просто жаль денег и я не хочу одалживать ему пятьдесят тысяч. В результате он уговорил мать надавить на меня, чтобы я дал ему эти деньги. Конечно же, прогорел. Думаю, он очень этого стыдился. И еще сильно разозлился из-за того, как именно прогорел. Он начал ссориться с женой и выпивать, и в результате у него отобрали права за вождение в нетрезвом виде. Всего этого он мне не рассказывал, я узнал обо всем потом, от его матери. Поэтому я очень удивился, когда он позвонил как-то поздно вечером. Я только вернулся домой с работы и открывал банку пива, когда зазвонил телефон.

– Что случилось? – спросил я, сразу заподозрив неладное, раз сын звонит, – так редко он это делал.

– Ничего не случилось, пап.

Эй-Джей ничего не сказал мне тогда, даже не спросил, как у меня дела, и не объяснил, почему звонит. Может быть, хотел поговорить с Хелен, но в те выходные она была в Канзас-Сити на похоронах племянницы. Всякий раз, когда жена уезжала, она оставляла мне инструкции на холодильнике: что мне есть и как это разогревать. У нее был красивый почерк, и я помню, что стоял в тот вечер, держал телефон у уха и разглядывал ее записку. «Вторник: запеченные зити[53]. Включи духовку на 175 градусов и разогревай 15 минут». Я взял пиво, вышел из кухни, пересек гостиную, где спали колли, и оказался на заднем дворе. Стояла ясная ночь.

– Сегодня звезды видны, – произнес я, просто чтобы не молчать.

– Я тут подумал… – начал Эй-Джей и снова замолчал.

Я сел на складной стул, не обращая внимания на то, что он весь в пыли и в песке, и отхлебнул пива из банки.

– Как Аннет? – спросил я. – Все у вас в порядке?

– Все в порядке. Дело не в этом.

– А в чем дело?

– Я продал сегодня вывеску своего магазина.

Нужно описать эту вывеску, потому что Эй-Джей сам ее сделал. Он всегда любил рисовать, может нарисовать практически все что угодно, поэтому когда открыл детский сад для собак, то вложил всю душу в вывеску. Из окрашенной стали он соорудил почти двухметрового колли с костью во рту, которая светилась в темноте, и установил его на крыше своего заведения. Вывеска привлекала внимание клиентов, они заходили внутрь и спрашивали про нее, так завязывался разговор. Я знал, как важна была для него эта вывеска, и удивился, что он решил с ней расстаться.

– Кому ты ее продал? – спросил я.

– Одному парню, он хочет ее переплавить. Получил сорок баксов.

– Что ж, неплохая сумма. – Я старался сказать что-то хорошее, хотя, конечно, сорок баксов были каплей в море по сравнению с тем, сколько он задолжал банку.

– Пап, – сказал он, – что мне теперь делать?

У него был такой испуганный голос, и я вдруг вспомнил, как он испугался в четыре года, когда вышел первым из лифта в отеле в Лас-Вегасе и двери за ним закрылись, а мы остались внутри. Целых двадцать минут мы ездили туда-сюда на этом чертовом лифте, пока не нашли его. Он плакал и держался за пипку, чтобы не описаться. После этого он целый день не отпускал руку Хелен.

Я отхлебнул пива и задумался, всерьез он спрашивает моего мнения или нет. Его никогда раньше не интересовало, что я думаю по тому или иному поводу, но по затянувшемуся молчанию я понял, что он серьезно.

– Может быть, тебе вернуться домой? – предложил я. – Поработаешь в боулинге, сэкономишь на счетах, снова встанешь на ноги.

– А ты не против?

– Конечно нет. Ты же мой сын.

Позже, той весной, он переехал к нам обратно. Привез с собой жену, дочь, ее хомячка и еще собак колли. За одну ночь дом стал маленьким, многолюдным и шумным. Очень шумным. Я не сразу сумел к этому привыкнуть. Аннет удалось найти работу в Палм-Спрингс, в компании, занимающейся оформлением недвижимости, а Эй-Джей пошел работать ко мне, но у них все равно оставалась довольно большая задолженность по кредитным картам и некоторым счетам. Было непросто, вот что я пытаюсь сказать. Мы все были в постоянном напряжении и дома, и на работе. И все же впервые в жизни я проводил с сыном столько времени. Мы много разговаривали, он расспрашивал меня о бизнесе. И у меня возникло ощущение, что наконец-то между нами установилась какая-то связь, взаимопонимание.

Конечно, ему нельзя было садиться за руль в тот вечер. Но Хелен не могла водить машину из-за тремора, а невестка не хотела иметь ничего общего с боулингом. Мы стремились развивать свой бизнес, и другого выбора у нас не было. Да и садился за руль он всего пару раз, когда некому было его подвезти. Тот сосед, которого он сбил… это был несчастный случай. Эй-Джей ни в чем не виноват, но не сомневаюсь, что, учитывая его послужной список, они представят все так, будто он сделал это нарочно. Я знаю, что мой сын – хороший парень. В глубине души. Как хотелось бы протянуть мостик из прошлого в настоящее, вернуть старое. Может быть, именно поэтому я и